Памяти Валерия Ронкина

 

Санкт-Петербург проводил Валерия Ронкина в последний путь

Валерий Ефимович Ронкин


      Бывший политзаключенный, диссидент, правозащитник, член общества «Мемориал» в Санкт-Петербурге Валерий Ефимович Ронкин скончался на 74-м году жизни 31 мая, в день, когда в двух крупнейших российских городах проходили акции в защиту статьи Конституции, гарантирующей одну из важнейших гражданских свобод – «право собираться мирно без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование».

     В.Е. Ронкин был одним из тех, о ком «Голос Америки» рассказывал еще в 60-е годы, когда самого Ронкина и группу его товарищей, распространявших самиздатский журнал «Колокол» – орган «Союза Коммунаров», арестовали сотрудники КГБ. Случилось это 12 июня 1965 года. Петербургский журналист Дмитрий Травин в статье, посвященной Валерию Ронкину еще при его жизни, и опубликованной в еженедельнике «Дело» написал: «Сегодня дата их ареста стала праздником. Мы отмечаем его как День России». Травин пояснил: «Если уж отмечать странный день 12 июня в качестве праздника, то в честь тех людей, которые мечтали сделать СССР свободной страной еще тогда, когда мы были детьми».

     Личность самого Ронкина, может быть, лучше всего характеризует эпизод, описанный в той же статье: «Как-то раз надзиратель обратился к Валерию Ефимовичу на «ты». Тот его поправил. Надзиратель снова стал тыкать, и снова был остановлен. Так продолжалось довольно долго. Наконец, Ронкин взорвался: «Хам! Как стоишь перед политзаключенным!» От неожиданности тот вытянулся по стойке смирно. Зеки разразились громким хохотом».

     После освобождения Валерию Ронкину было запрещено жить в крупных городах, и он был вынужден вместе с семьей поселиться в Луге – одном из районных центров Ленинградской области. И лишь с началом перестройки Валерий Ефимович смог перебраться в Ленинград.

     Когда по всей стране стало создаваться общество «Мемориал», Ронкин вместе со многими своими единомышленниками, вошел в состав местного отделения. И с тех пор это стало главным его делом на двадцать с лишним лет…  Поэтому в четверг прощание с Валерием Ронкиным прошло в петербургском отделении «Мемориала».

     В беседе с корреспондентом «Голоса Америки» один из участников группы «Колокол», коллега Валерия Ефимовича по обществу «Мемориал» Владимир Шнитке сказал: «Он пользовался огромным авторитетом в силу своей судьбы и своего характера. Еще во время суда над нашей группой товарищи прозвали Ронкина «живой легендой». Его отличало исключительное чувство справедливости и постоянное желание бороться за то, чтобы эта справедливость восторжествовала. И это чувство осталось с Валерием до конца».

     Честность и принципиальность Валерия Ронкина вызывали уважение в петербургской правозащитной среде, но некоторые его поступки и высказывания не всегда находили понимание даже у тех, кто знал его много лет. Например, он неоднократно призывал к диалогу с теми молодежными группировками, которые принято называть «прокремлевскими», «пропутинскими» – с «Молодой гвардией Единой России», движениями «Наши», «Местные» и т.п.

     Один из ближайших друзей Валерия Ефимовича, также проходивший по делу группы «Колокол», Вадим Гаенко говорит: «Я считаю, что он правильно делал, что пытался достучаться. Иначе, как они («Наши») вообще узнают о существовании других точек зрения? Уж насколько это было эффективным, как и все, что он говорил и пытался донести до сознания других людей, даже не согласных с ним – это другой вопрос. Но в необходимости попыток этого он был совершенно прав». Вадим Гаенко добавляет, что современная российская молодежь может узнать, что такое «плата за инакомыслие» из книг диссидентов советского времени. В том числе и из воспоминаний Валерия Ронкина «На смену декабрям приходят январи», вышедшим в 2003 году.

     Те, кто хорошо знал Валерия Ефимовича, часто называли его «рыцарем веселого образа». Член правления общества «Мемориал» Александр Даниэль в беседе с корреспондентом «Голоса Америки» поясняет: «В иные времена Ронкин мог бы стать замечательным странствующим проповедником. Потому что присущие ему страстность, с одной стороны, и изначальная доброжелательность к собеседнику (если он, конечно, не законченный мерзавец) с другой, действительно заставляют вспомнить фигуры странствующих проповедников или странствующих рыцарей типа Дон Кихота. Он и его друзья и были компанией Дон Кихотов, у которых, может быть, не было Санчо Пансы, но у них у всех была общая Дульсинея – Россия».

*     *     *

Памяти Валерия Ронкина


"Новая газета"



   Сегодня в Петербурге друзья, родные и единомышленники простятся с Валерием Ронкиным — легендарным диссидентом и правозащитником, бывшим политзаключенным, членом петербургского «Мемориала», светлым и мужественным человеком.
   Валерий Ронкин родился в Ленинграде в 1936 году. В 1959-м окончил Ленинградский технологический институт им. Ленсовета. За написание книги-программы «От диктатуры бюрократии — к диктатуре пролетариата» (в соавторстве с Сергеем Хахаевым), издание неподцензурного журнала «Колокол» от имени «Союза коммунаров» и распространение листовок 12 июня 1965 года был арестован. Члены группы — Ронкин, Хахаев, Вениамин Иофе, Борис Зеликсон и другие (всего девять человек) получили различные сроки по статьям 70 («Антисоветская агитация и пропаганда») и 72 («Организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации») УК РСФСР.
   Ронкин и Хахаев получили по семь лет лишения свободы и по три года ссылки. «Прожектора, колючка, вышки, / Собачий лай издалека, / И мы, вчерашние мальчишки — / Политзэка, политзэка», — напишет Ронкин в лагере.
   Поскольку проживание в Ленинграде им было запрещено, после возвращения они поселились в Луге. В 1981 г. в журнале «Поиски» была опубликована статья Ронкина и Хахаева «Прошлое и будущее социализма».
   «Во время перестройки я начал печататься, иногда в соавторстве с Хахаевым, в легальной советской, а потом и российской прессе, — писал впоследствии Ронкин на своем сайте. — Однако многое из написанного приходилось писать для узкого круга своих знакомых». В 2003 году у Ронкина вышла книга воспоминаний «На смену декабрям приходят январи…».
   Почти четверть века Валерий Ронкин работал в петербургском «Мемориале», всегда приходил на оппозиционные митинги и пикеты. В последний раз Валерий Ефимович с женой Ириной — своей неизменной спутницей — пришли 1 мая на митинг демократов, которым не позволили тронуться с места из-за лозунга «Питер без Матвиенко»…
   Валерий Ронкин скончался 31 мая. Прощание с ним состоится сегодня в 11 часов в помещении НИЦ «Мемориал» (ул. Рубинштейна, 23). Похороны пройдут на Парголовском кладбище в 15 часов.
   «Новая газета» выражает свои искренние соболезнования родным Валерия Ефимовича.

Борис ВИШНЕВСКИЙ

*     *     *


     Помещаю здесь большое количество ссылок на материалы о Валерии Ронкине и его собственные статьи и заметки. Их прислали друзья. Прошу прощения, если некоторые ссылки повторятся несколько раз. Трудно просмотреть всё и убрать лишнее.  А для тех, кому дорого каждое слово, связанное с этим замечательным человеком, будет в радость просмотреть материалы и дважды.

Вначале отрывок из письма Андрея Алексеева   от 4.06.2010

"Посылаю последнюю, чуть дополненную, по сравнению с той, что была в рассылке 2.06 и ушла в несколько сотен адресов, версию подборки памяти Валерия. Первая же версия попала аж на три сайта:

"Нижеследующая подборка, полностью либо с небольшими сокращениями, размещена в Интернете:

- на сайте «Эхо Москвы в СПб» - http://www.echomsk.spb.ru/content/interview/default.asp?shmode=3&ida=99397

- на сайте Когита.ру – http://www.cogita.ru/news/hronika/pamyati-valeriya-ronkina

- на сайте «Капризы памяти» - http://sundry.wmsite.ru/pravozaschita/valerij-ronkin/

Андр. Алексеев. ".

Теперь то, что пришло сегодня 5.06.2010:

     Памяти Валерия  Ронкина http://www.cogita.ru/news/hronika/pamyati-valeriya-ronkina        http://abat-mf.livejournal.com/25350.html http://www.novayagazeta.spb.ru/2010/39/7   http://www.sakharov-center.ru/news/2010/?t=vronkin http://www.1917.com/History/After-II/cIMvpj7Q2CL3fj4fl1YMvEDT4Ag.html   http://spbsolidar.livejournal.com/22423.html   http://community.livejournal.com/antarctic_2010/91317.html  http://piter.indymedia.ru/node/9618 http://www.echomsk.spb.ru/content/interview/default.asp?shmode=3&ida=99397 http://www.spb.yabloko.ru/pbl/4687.php    http://demset.org/f/showthread.php?t=885                     Санкт-Петербург проводил Валерия Ронкина в последний путь http://www1.voanews.com/russian/news/Ronkin-2010-06-03-95512109.html
[04.06.2010 14:48:08] leonid: Памяти Валерия  Ронкина http://www.cogita.ru/news/hronika/pamyati-valeriya-ronkina        http://abat-mf.livejournal.com/25350.html http://www.novayagazeta.spb.ru/2010/39/7   http://www.sakharov-center.ru/news/2010/?t=vronkin http://www.1917.com/History/After-II/cIMvpj7Q2CL3fj4fl1YMvEDT4Ag.html   http://spbsolidar.livejournal.com/22423.html   http://community.livejournal.com/antarctic_2010/91317.html  http://piter.indymedia.ru/node/9618 http://www.echomsk.spb.ru/content/interview/default.asp?shmode=3&ida=99397 http://www.spb.yabloko.ru/pbl/4687.php    http://demset.org/f/showthread.php?t=885                     Санкт-Петербург проводил Валерия Ронкина в последний путь http://www1.voanews.com/russian/news/Ronkin-2010-06-03-95512109.html

Разница во времени - передача ""Колокол" и "колокольчики 1960-х" (Памяти советского политического заключенного Валерия Ронкина)"   http://www.svobodanews.ru/audio/feature/274504.html

Среди перечисленного особенно обращаю твое внимание на последнюю. Послушайте аудиозапись. Мне кажется, эта передача очень информативна и концептуальна. При случае - мой особый поклон Вадиму Гаенко, одному из участников этой передачи.

*     *     *

 

 А дальше рассылка от 2.06.2010

Дорогие друзья!

 

Жизненный мир многих из нас существенно оскудел. Будем, однако, благодарны судьбе, что она  подарила нам  Встречу и даже Дружбу с этим удивительным человеком.

 

Прощание состоится в четверг, 3 июня 2010 г. Сначала -  в 11 час., в помещении НИЦ «Мемориал» (ул.  Рубинштейна, 23).  Около 13 час. автобусы отвезут желающих на Парголовское кладбище. Около 15 час. – похороны. Те, кто захочет и сможет, вернутся в НИЦ «Мемориал» примерно к 17 час.

 

(2.06.2010)

 

 Таким его и запомним.   (Фото – от Л. К.)

 

«…Фантастический человек. Фонтанирующий интеллект.

Удивительное совершенно ощущение того, что ты находишься рядом с эталоном человеческой порядочности...»

 

Уменьшить



Сам Валера и о нем. Разное.

 


Умер Валерий Ронкин. Андр. Ал. 31.05.2010.

Сайт В. Ронкина: http://ronkin.da.ru/ , http://www.ronkinv.narod.ru/ ,

http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/authord812.html?id=1030
На смену декабрям приходят январи.
http://www.sakharovcenter.ru/asfcd/auth/auth_book3971.html?id=85756&aid=1030

Электронный адрес:

"Ронкины Валерий и Ирина" <ronkin007@yandex.ru>,

Уменьшить

**


http://www.cogita.ru/news/hronika/segodnya-nochyu-umer-valerii-ronkin

Сегодня ночью умер Валерий Ронкин

Автор: Когита!ру — Последнее изменение: May 31, 2010 Когита!ру

— Категория top, некролог, "Мемориал"           

 

    Сегодня в ночь на 31 мая 2010 после тяжёлой и продолжительной болезни

умер Валерий Ефимович Ронкин.



     Валерий Ефимович Ронкин - известный советский политзаключенный и диссидент, автор книги воспоминаний ("На смену декабрям приходят январи...". М.: "Звенья", 2003) и нескольких десятков статей, публицист. Член петербургского "Мемориала".

Как он сам пишет на главной странице

своего персонального сайта


 "Ронкин Валерий Ефимович родился в 1936 году

(на фотографии справа - В.Е.Ронкин, слева - С.Д.Хахаев).

 

          В 1954 году окончил Ленинградский технологический институт им. Ленсовета. Был активистом комсомольского патруля. Проблемы преступности, то что мы видели на комсомольских стройках и на целине привлекли наше внимание к политике. За написание книги-программы "От диктатуре бюрократии - к диктатуре пролетариата" (в соавторстве с Сергеем Дмитриевичем Хахаевым), издание журнала "Колокол", распространение листовок наша компания в составе 9 человек (В.Е.Ронкин, С.Д.Хахаев, В.Н.Гаенко, В.В.Иофе, В.М.Смолкин, С.Н.Мошков, Б.М.Зеликсон, В.И.Чикатуева, Л.В.Климанова) была арестована 12 июня 1965 года. Мы получили разные сроки по статьям 70 (Антисоветская агитация и пропаганда) и 72 (Организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации) УК РСФСР (1960 года).

     Я и Сергей получили по 7 лет лишения свободы и 3 года ссылки. Поскольку проживание в Ленинграде нам было запрещено, после возвращения мы поселились в Луге. В 1981 году в журнале "Поиски" была опубликована наша статья Прошлое и будущее социализма.

     Во время Перестройки я начал печататься, иногда в соавторстве с Хахаевым в легальной советской, а потом и российской прессе. Однако многое из написанного приходилось писать для узкого круга своих знакомых".

Светлая память Валерию Ефимовичу!

Ирине Тимофеевне, его жене и неизменной спутнице, наша поддержка и участие. Его дочери Марине и сыну Володе, его внукам - наши соболезнования.

Его друзьям и подельникам, соратникам - держитесь! Мы с вами!

 

О похоронах мы сообщим отдельно.

 

О Валерии Ефимовиче можно прочитать кроме его сайта:

Дмитрий ТРАВИН. Шестидесятники // Валерий РОНКИН // "Коммунар" против "коммунизма"  http://www.idelo.ru/443/19.html

 

Рыцарь Веселого Образа. http://www.expert.ru/printissues/northwest/2003/26/26no-scultur/

Никита Елисеев,  обозреватель журнала «Эксперт Северо-Запад»
Что мы празднуем в день 12 июня  http://kiratata.livejournal.com/71312.html

 

Вслед дню рождения Валерия Ронкина  http://kiratata.livejournal.com/77987.html

 

 

**

 

 

**

 

http://www.hro.org/node/8357

 

 

Памяти Валерия Ефимовича Ронкина

В ночь на 31 мая 2010 года после тяжелой и продолжительной болезни умер известный диссидент, политзаключенный советской эпохи Валерий Ефимович Ронкин.

 

      Валерий Ефимович Ронкин - автор книги воспоминаний "На смену декабрям приходят январи..." (М.: "Звенья", 2003) и десятков статей, публицист. Член петербургского общества "Мемориал".

     Валерий Ефимович родился в 1936 году. В 1954 году окончил Ленинградский технологический институт им. Ленсовета. За написание книги-программы "От диктатуре бюрократии - к диктатуре пролетариата" (в соавторстве с Сергеем Дмитриевичем Хахаевым), издание неподцензурного журнала "Колокол", распространение листовок группа в составе 9 человек (В.Е.Ронкин, С.Д.Хахаев, В.Н.Гаенко, В.В.Иофе, В.М.Смолкин, С.Н.Мошков, Б.М.Зеликсон, В.И.Чикатуева, Л.В.Климанова) была арестована 12 июня 1965 года. Они получили сроки по статьям 70 (Антисоветская агитация и пропаганда) и 72 (Организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации) УК РСФСР (1960 года).

     Ронкин и Хахаев получили по 7 лет лишения свободы и 3 года ссылки. Поскольку проживание в Ленинграде им было запрещено, после возвращения они поселились в городе Луге. В 1981 году в журнале "Поиски" была опубликована их статья "Прошлое и будущее социализма".

     Во время Перестройки Валерий Ронкин начал печататься, иногда в соавторстве с Хахаевым в легальной советской, а потом и российской прессе. Однако многое из написанного приходилось писать для узкого круга своих знакомых.

     Санкт-Петербургский НИЦ "Мемориал" на своем сайте Cogita!ru пишет: "Светлая память Валерию Ефимовичу! Ирине Тимофеевне, его жене и неизменной спутнице, наша поддержка и участие. Его дочери Марине и сыну Володе, его внукам - наши соболезнования. Его друзьям и подельникам, соратникам, "колокольчикам" - держитесь! Мы с вами!"

 * *

 

Александр Даниэль

О Валерии Ронкине и его книге, или Из Москвы с любовью

     Как это случилось и почему? Когда в суматошную, - чтобы не сказать сумасшедшую, - жизнь московской фронды второй половины 1960-x впервые вошла бодрая компания ироничных, молодых, но с очевидностью уже состоявшихся и каких-то удивительно светлых ленинградцев? Сначала были слухи.

     Слухи утверждали, что в "колыбели революции" Петрограде раскрыт очередной подпольный кружок. Назывался он вообще-то "Союзом Коммунаров", но известность получил как "группа "Колокола"", по названию журнала, им выпускавшегося. Затем произошло очное знакомство, сначала - с друзьями и родственниками подпольщиков, а затем, когда наши герои отбыли свои сроки, и с ними самими. В Москве их стали ласково называть "колокольчиками"; так это и осталось.

     Сама история с "Союзом Коммунаров" никакого особого "идеологического" интереса, честно говоря, не вызывала. Ну, марксисты и марксисты - эка невидаль. То ли они "истинные ленинцы", наподобие братьев Медведевых1, Григоренко2, А.Е.Костерина3, уже становившихся тогда знаменитыми диссидентами, и других, менее знаменитых, то ли принадлежат к какому-то иному социал-демократическому изводу (помнится, мелькало слово "плехановцы"), Кому в этом охота разбираться? Вопрос "како веруеши?" в диссидентской и околодиссидентской среде уже (справедливо было бы добавить - "и еще," не был актуальным. Идеологическое позиционирование в нашей среде уже не рассматривалось как сущностная характеристика человека; на смену идеологической парадигме пришла концепция прав человека - универсальный язык социальной (в том числе и политической) активности. Важно было не то, что Ронкин, Хахаев, Иофе, Смолкин и их друзья - марксисты, а Огурцов, Садо, Платонов, Бородин и их друзья (члены ВСХСОН4, другой группы питерских революционеров середины 1960-x) - православные националисты, а то, что их посадили в тюрьму за убеждения. Пожалуй, единственным обстоятельством, привлекавшим внимание к идеологии наших новых друзей, было то, что формально ту же веру исповедовала власть, их посадившая. Для одних это было лишним свидетельством неискренности режима, его равнодушия к собственным идеологическим постулатам, для других - столь же лишним подтверждением известного тезиса, согласно которому религиозное сознание воспринимает еретиков как врагов более злостных, нежели инаковерующих. Наверное, правы были скорее первые, нежели вторые: какое уж там религиозное сознание в аппаратах ЦК и КГБ в 1965-1966 годы! Да и срока вольнодумцам любого толка раздавались, кажется, с полным беспристрастием: инженеры Ронкин с Хахаевым получили "за Маркса" не больше и не меньше, чем африканист ВСХСОНовец Вячеслав Платонов - "за Бердяева". Однако для нас - сегодняшних, нас - читателей воспоминаний В.Е.Ронкина, вопрос об истоках тогдашнего мировоззрения его и его друзей не может не представлять определенного интереса. Как, где, вокруг чего складывалось это мировоззрение? Вокруг факультетской стенной печати - в годы студенчества? В рейдах комсомольских патрулей? В поездках на целину? В стройотрядах? В турпоходах? Во всяких экстравагантных предприятиях, вроде самодеятельных экспедиций, отправлявшихся на поиски Тунгусского метеорита?

     Да ведь не было ничего особенного, уникального (для конца 1950-х - начала 1960-х) в идеологических предпочтениях наших героев!

     Разговоры о социализме, бюрократии, демократии, России, революции; попытки построения "нового рационализма" (марксистского или иного) как альтернативы официальному политическому и духовному маразму, а также экономическому абсурду в 1960-е это было столь же естественной и неотъемлемой частью быта почти любой молодой компании "технарей", как и песни у костра.

     Кажется, тот образ мыслей, о котором идет речь, был по преимуществу именно "технарским". Люди "чистого естествознания" - физики, математики, биологи - в те годы часто становились "инакомыслящими"; некоторые из них при этом "переступали грань" и проявляли, в той или иной степени, и соответствующую активность, публичную или подпольную. Но, по-видимому, эта категория советской интеллигенции в массе своей не была склонна искать общественные истины там, где искали ее наши "колокольчики", - на путях возвращения социалистической традиции к ее рациональным и гуманистическим истокам. Что же касается гуманитариев, то их оппозиционность закономерно вытекала из их профессиональных затруднений и особых идеологических обоснований, равно как и песен у костра, не требовала.

     Истоки почти поголовного недовольства технической интеллигенции общественно-политическими реалиями советской жизни были совершенно очевидными. В принципе инженеры вполне готовы были заниматься тем самым делом, к которому призывали их партия и правительство: строить, налаживать производство, изобретать и совершенствовать механизмы. Мысль об обществе, сконструированном по рациональному чертежу, не может не греть душу инженера, а представления о социальной инженерии сводились 35-40 лет назад именно к чертежу. Далее происходило сопоставление чертежа с реальностью.

     Воспоминания Валерия Ронкина построены, в сущности, как цепочка эпизодов, каждый из которых представляет собой коллизию между "чертежным" здравым смыслом идеалиста и реальностью советского (а в последней части книги - и постсоветского) абсурда. И чаще всего это столкновение происходит в производственной сфере; контекст, достаточно редкий для мeмуарного жанра, - но именно этот контекст определяет внутреннюю драматургию личности автора, его становление и развитие. Подобно новому Кандиду, бродит Ронкин по экономическим джунглям "реального социализма, задавая себе и другим наивные и неудобные вопросы и сам же на них отвечая. Каждый эпизод анекдотичен; и единицей повествования естественно становится анекдот.

     Как известно, Владимир Войнович определил жанр своего "Чонкина", как "роман-анекдот". Возможно, воспоминания Валерия Ронкина следовало бы назвать "мемуаром-анекдотом" или, точнее, мемуаром, состоящим из анекдотов, не только в изначальном, пушкинском, но и в бытовом понимании этого слова.

     В чем суть анекдотического восприятия действительности у Ронкина?

     Пожалуй, ключевое понятие для описания авторского мироощущения - это "неувязочка". Абсурдистские ситуации преследуют Ронкина всюду: в школе, в институте, на производстве, в следственном изоляторе КГБ (одно опереточное появление майора Сыщикова чего стоит: "я пробормотал: "Не может быть, так только в книгах бывает""), в мордовских лагерях и во Владимирской тюрьме, в ссылке, вновь на производстве. А на ронкинские педантизм и идеализм жизнь реагирует всегда одинаково: цитатой из анекдота же, впрочем, довольно известного, - "а вот неувязочка нам по фигу".

     Разумеется, жанровые пристрастия характеризуют в первую голову самого мемуариста. Ронкин и в самом деле прежде всего ироничен: он постоянно посмеивается над собой (над собой - в первую очередь), над друзьями, над врагами, но главным образом - над ситуацией.

***

 

     Гораздо важнее идеологии была стилистика компании. (Познакомившись с мемуарами Валерия Ронкина, читатель, надо полагать, согласится, что слово "компания" здесь много уместнее, чем слово "группа", - да это верно и для почти любой независимой коллективной общественной инициативы последних советских десятилетий.) А стилистика - это уже не только личная собственность Валерия Ефимовича Ронкина, но и достояние всей компании "колокольчиков". Сомневающихся просят перейти непосредственно к чтению мемуаров.

     Про "колокольчиков" не рассказывали мрачных и патетических историй. Про них ходили разные байки. Собственно, они и сами о себе рассказывали в основном байки, причем делали это с огромным И нескрываемым удовольствием. Показательно, что первый исторический очерк, посвященный их делу и написанный одним из участников группы, Вениамином Иофе, наполовину состоит из таких баек5. Воспоминания Ронкина, в сущности, состоят из них на три четверти.

     Стилистика все и решила. История выпускников Технологического института и бывших бригадмильцев, угодивших в политические лагеря не только ради идеи, но отчасти из озорства, как-то удивительно пришлась ко двору в той среде, которая и сама-то слегка стеснял ась собственных внезапно пробудившихся гражданских эмоций, и предпочитала скорее подсмеиваться над собой, нежели говорить о себе с пафосом (впоследствии пафос, конечно, пришел, куда ж без него! - но это случилось много позже). И, кроме того, была в этих весельчаках, экспериментировавших над собственными судьбами, какая-то необыкновенная чистота, точность звука, свежесть и честность. Не гражданская честность, - этого добра хватало и без них, - а простая, человеческая. Все это казалось необходимым контрапунктом к уже слегка тронутой бесовщиною диссидентской Москве.

     Эта Москва познакомилась с Ронкинымгерный знакомец Гинзбург. Другие ушли в профессиональную и частную жизнь.

   Последними, уже в 1974 году, явились ссыльные Ронкин с Хахаевым: один из Коми, а второй из Абакана. Мелькнули на московских горизонтах, и ушли в лужское затворничество - жить дальше и, как теперь понятно, обдумывать прожитый опыт.

  "Колокольчиков" полюбили - сразу и бесповоротно. За что? Да, в общем, ни за что. Если вы спросите кого-то из многочисленных московских друзей бывших "коммунаров", почему при произнесении их фамилий тот расплывается в непроизвольной улыбке, то наверняка услышите в ответ что-нибудь не вразумительное, вроде "люди уж больно хорошие".

     Не станем и мы пытаться вникать глубже в эти материи. Сказанного достаточно.

***

 

     Несколько слов собственно о Валерии Ронкине и его мемуарах. Много распространяться на эту тему было бы странно: читатель держит книгу Ронкина в руках и, надо надеяться, сам разберется, чем оная книга и ее автор замечательны.

     И все же хотелось бы поделиться некоторыми предварительными соображениями.

     Было бы лукавством отрицать, что В.Е.Ронкин как личность известен и интересен лишь сравнительно узкому (хотя, учитывая необыкновенную общительность нашего героя, и не такому уж узкому) кругу друзей и знакомых. Для них (в частности, и для автора предисловия) он - Валерий Ронкин, "Бен", удивительно умный, удивительно милый и вообще родной человек. И все, сходящее с его пера, - будь это ехидные заметки о "приватизации по Чубайсу", рассуждения о прошлом, настоящем и будущем социализма или трактат о мотиве "гуси-лебеди" в славянском и тюркском фольклоре, - имеет высокую ценность: просто потому, что это сочинил Бен.

     Для остальных же, тех, кто не имеет удовольствия знать автора этих воспоминаний, он - не более чем историческая личность, человек, ассоциирующийся с одним из самых ярких и колоритных эпизодов. В истории сопротивления режиму 1960-х годов. И в его воспоминаниях такого читателя интересует, прежде всего, то, что связано с этим эпизодом.

     Но подпольная деятельность "Союза Коммунаров", арест, следствие, суд, лагерь, ссылка - все это занимает меньше половины объемистого тома мемуаров В.Е.Ронкина. И кое у кого, несомненно, возникнет соблазн: пропустив занудноватые описания детства, ворох студенческих и целинных историй, турпоходы, комсомольский и бригадмильский активизм персонажей, производственные байки и т.п., сразу перейти к "историко-политической" части воспоминаний. А затем, дождавшись момента, когда наш герой покинет место ссылки с вдохновляющим названием Нижняя Омра, с облегчением захлопнуть книгу и расстаться с Ронкиным и его друзьями навсегда.

     Очень не советуем. Хотя бы потому, что бригадмильство (включая "борьбу со стилягами и хулиганами"), комсомольство и турпоходы перетекают у Ронкина и его друзей в подпольную активность с неподражаемой естественностью. Никаких особенных рефлексий, мучительных раздумий, клятв на Воробьевых горах (может, просто потому, что в Питере нет Воробьевых гор?). "Сергей спросил меня: "Что будем делать?"". И, через несколько строк, посвященных распределению ролей в их студенческой компании, ответ: "Мы написали листовку".

     Ну что, В самом деле, делать, если все не так хорошо и правильно, как хотелось бы? Разумеется, написать листовку. Еще лучше политический трактат (что Ронкин с Хахаевым и сделали несколько позже). А еще лучше - выпустить подпольный журнал. Если же и то, и другое, и третье - совсем славно.

     В этой связи мемуарист меланхолически замечает: "Сам вопрос в контексте наших отношений касался только конкретных действий".

***

 

     Вообще, диссидентские мемуары - это всегда, или почти всегда, "роман воспитания. Описание собственно диссидентской деятельности, подпольной или публичной, обычно оказывается самой скучной и тривиальной сюжетной линией, важной только историку. Ронкин (вероятно, интуитивно) разрешает эту проблему, прибегая все к той же стилистике анекдота и тем спасая ситуацию.

     А вот вопрос "Как же мемуарист дошел до жизни такой?" представляет, нам кажется, неизменный интерес для любого читателя, а не только для историка общественных движений.

     Естественно, что разные мемуаристы отвечают на этот вопрос по-разному.

     Выходцы из социальных низов (Юрий Орлов7, Анатолий Марченко8) аккумулируют и умножают силой своей личности и своего таланта яростную и презрительную ненависть рабочего класса к правящим слоям, ко всему, что ассоциируется с "начальством": отрицание политического режима и официальной идеологии у них - не более чем производная от этой глобальной ненависти.

     "Воспоминания" Револьта Пименова9 демонстрируют нам оппозиционность, вырастающую из жаркого интереса к российской истории. Его одноделец Борис Вайль10 приходит к аналогичным итогам в ходе историко-философских размышлений, в результате внезапного озарения, параллели между советским социализмом и германским нацизмом, подсказанной случайным собеседником.

     Петр Григоренко в книге "В подполье можно встретить только крыс" повествует о мучительном преодолении искренним и, честным идейным коммунистом самого себя, о бескомпромиссной интеллектуальной последовательности, приводящей автора сначала к наивно-романтической подпольной борьбе за "восстановление истинного ленинизма", а затем - к свержению всех идеологических кумиров, которым он поклонялся десятилетия. При этом наиболее интересно проследить за тем, как при полной смене идеологических ориентиров мемуарист в значительной степени сохраняет в себе прежнюю, армейско-коммунистическую, стилистику и структуру мышления.

     Мемуары Григория Подъяпольского11 раскрывают нам особый, малоизвестный или, во всяком случае, слабо зафиксированный в мемуаристке мир "катакомбного свободомыслия" (сам термин, кажется, принадлежит именно Подъяпольскому). Мир этот сохранялся в старой русской интеллигенции, в основном - на семейном уровне. Зачастую такое свободомыслие опиралось не только на культурную, но и на религиозную традицию.

     В ряде статей и интервью Ларисы Богораз12, Павла Литвинова13 и других представителей нового поколения советской интеллигенции, не имевшего уже никакой генетической связи с интеллигенцией дореволюционной, часто повторяется мысль о русской культуре (прежде всего о русской классической литературе) как источнике диссидентского мировосприятия.

     Наконец, воспоминания Андрея Caxapoвa14 являются, как это ни банально звучит, доказательством того, что в "естественнонаучном" мышлении неизменно присутствует потенциал оппозиционности. При наличии определенного уровня интеллектуального бесстрашия этот потенциал реализуется почти автоматически.

     В этом ряду записки Валерия Ронкина занимают особое место.

     Ронкин - выходец из сравнительно благополучной советской семьи, принадлежащей, условно говоря, к низшим слоям среднего класса. Его мать работала библиотекарем, а отец служил в армии в малых чинах; но с таким же успехом они могли быть учителями в школе, или врачами в поликлинике, или, как сам мемуарист, инженерами-технологами на производстве. Это в принципе ничего бы не меняло.

     Ронкин не имеет оснований испытывать классовую ненависть к "начальству". К интеллектуальной элите, к "сливкам интеллигенции" он тоже не принадлежит. Он не относится к поколению тех, кто, подобно Петру Григоренко, Льву Копелеву15 или Алексею Костерину, в той или иной мере принимал участие в строительстве нового общества, и, следовательно, у него нет оснований чувствовать личную ответственность за результаты грандиозного социального эксперимента, поставленного в СССР. Не принадлежит он и к той духовной традиции, которая изначально противостояла (активно или пассивно, внутренне) этому эксперименту. Он не одержим историей или культурой (разве что испытывает определенный юношеский интерес к философии), и лишь по прошествии времени исторические и культурные категории становятся источником аргументов, которыми он подкрепляет свое уже сложившееся критическое мировоззрение.

     Специфика становления Валерия Ронкина как личности состоит в том, что его идеология, его мировосприятие, складывающиеся жизненные интересы - вполне советские. Он - нестандартный продукт абсолютно стандартного советского идейно-политического воспитания; он образцовый комсомолец, он активист, он искренне предан коммунистической идее, искренне верит в марксистскую догматику. Предмет его озабоченности первоначально состоит исключительно в том, чтобы привести окружающую действительность в соответствие с этим, вполне официозным идеалом: преодолеть мещанство, бюрократизм, победить стиляжничество, хулиганство и прочие пережитки дореволюционного прошлого - и спокойно работать на благо социалистической Родины. Конечно, он довольно быстро понял, что указанные пороки продуцируются самим общественным строем, что Советский Союз стал жандармом Восточной Европы, что правящая верхушка давно "переродилась" и стала основным препятствием к построению истинного социализма, что однопартийная система - не более чем способ монопольного сохранения власти в руках правящей бюрократией. Ну и что? Ничего страшного. Надо просто написать листовку.

     Разумеется, самая интересная проблема, которая возникает на этом месте, состоит в том, чтобы понять, почему Ронкин и ему подобные оставались именно "нестандартным продуктом", почему советская система воспитания не плодила Ронкиных сотнями тысяч. Возможно, все дело в том, что эта система имела принципиально двойственную природу: явным образом обучая человека идеологическим клише, она в то же время была неявно призвана обеспечить не слишком истовое отношение воспитуемого к этим же клише, проследить, чтобы он получил определенную дозу цинизма по отношению к любым ценностным установкам, в том числе и к тем, в верности которым ему предстояло клясться всю оставшуюся жизнь. Как правило, это срабатывало; исключения обусловливались чаще всего личностными. особенностями и спецификой времени. Из таких, как Ронкин, природных скептиков и рационалистов, трудно сделать циника и почти невозможно - конформистов. Особенно когда их становление происходит в такие эпохи, как конец 1950-х - начало 960-х, - годы, целиком окрашенные в романтические и иронические тона.

     В случае Ронкина и его друзей мы, возможно, сталкиваемся с феноменом, аналогичным тому, который породил и. первых советских правозащитников. В одном случае эмпирическая реальность призывается на очную ставку с декларируемой идеологией, в другом случае практика советской юстиции "наивно" поверяется буквой советского же законодательства.

     И, тем не менее, в определенном смысле Ронкин и его друзья и есть те "настоящие советские люди", о воспитании которых так пеклись на словах коммунистические идеологи в течение десятилетий. Люди эти получились чересчур уж искренними и последовательными? Извините: вы сами десятилетиями декларировали, что искренность, честность, гражданственность входят в число добродетелей советского человека. Вот и получите Союз коммунаров с журналом "Колокол" в придачу.

     Усилия советской власти увенчались сокрушительным поражением. Неожиданно для себя она действительно вырастила "человека новой формации" - Валерия Ефимовича Ронкина.

***

 

     Если диссидентские мемуары - это "роман воспитания", то почти неизбежным структурным элементом такого романа становится экзамен на аттестат зрелости. Экзамен этот начинается для диссидента тогда, когда прерывается его диссидентская активность и за ним, говоря традиционным литературным языком, захлопываются двери тюрьмы. Для XX века слово "тюрьма", - это в основном метафора; тюрьма в точном смысле данного термина, т.е. следственный изолятор, служит лишь приуготовлением к основному экзамену - лагерю. (Впрочем, настоящая, классическая тюрьма, знаменитая Владимирская "крытка", также не миновала нашего героя.)

     Есть, правда, промежуточный экзамен - суд. У "колокольчиков" этот суд, как и следовало, ожидать, принимает характер студенческого капустника. Говорить об этой феерии комического в предисловии грешно: не следует перебивать читателю удовольствие. Тем более, все политические, как и несчастливые семьи, проходят судебный процесс по-своему, а счастливая семья советских политзаключенных 1960-х годов отбывала наказание в одних и тех же лагерях - мордовских.

     Поэтому лагерные впечатления мемуаристов-диссидентов тоже образуют некоторую парадигму, в рамки которой небесполезно ввести и впечатления нашего Кандида.

     Конечно, политический лагерь 1960-1970-x - сложное и многоплановое явление, и разные мемуаристы воспринимают и описывают его каждый по-своему.

     Например, во фрагментарных записках Юлия Даниэля16 политический лагерь - место, где собраны лучшие из лучших, цвет национальной интеллигенции (независимо от образовательного статуса ). Лагерь - это торжество духовности над тупой и скучной силой, лишавшей заключенного свободы внешней, но не способной отнять свободу внутреннюю. Охранники ему вообще неинтересны.

     Его одноделец Андрей Синявский видит лагерь как огромное полотно, где каждая судьба - голос из хора, а всё в совокупности - невероятное художественное произведение, порождение коллективного духа17. Лагерь Синявского фантастичен и метафоричен, как Тадж-Махал или Ангкор.

     Для Михаила Молоствова, сидевшего в конце 1950-х - начале 60-х годов политлагерь это прообраз будущего, место возникновения, сшибки и сопоставления идеологий, политических прожектов, национальных и политических эмоций, моделей общественного поведения. В своем, к сожалению, неопубликованном мини-мемуаре "Моя феноменология" он рассматривает политлагерь как своего рода искусственную экспериментальную делянку, где вызревают неведомые миру плоды, которые однажды придется испробовать каждомy18. Кажется, вкус этих плодов настораживал Михаила Михайловича уже тогда. Охранники его тоже не очень интересуют.

     Анатолий Марченко в книге "Мои показания" акцентирует внимание на противостоянии: с одной стороны - лагерная администрация, нагло и жестоко попирающая права заключенных, их достоинство, с другой - заключенные, стойко и мужественно борющиеся за свои права или, наоборот, сломленные и опустившиеся. Лагерь для Марченко - арена непримиримой борьбы.

     В "Дневниках" и "Мордовском марафоне" Эдуарда Кузнецова19 политзаключенные в лагере особого режима - это кучка ограниченных и малообразованных людей, большинство из которых - ожесточенные фанатики или полусумасшедшие, затравленные люди; некоторых из них отличает от охранников лишь то, по какую сторону колючей проволоки они находятся. Этот взгляд на лагерь, кажется, выпадает из ряда; впрочем, подчеркнем, что речь идет не просто о лагере, а об "особняке".

     Сергей Ковалев в своих мемуарах20 даже говорить не хочет о лагерной части своей биографии: лагерь для него - квинтэссенция советской скуки. Политзаключенные в массе своей - те же советские люди, с теми же советскими комплексами; образованных и интересных людей среди них не больше и не меньше, чем на свободе: "Советская власть не трудилась проводить тщательную селекцию тех, кого ей стукнуло в голову счесть своими противниками". Охранники - тоже обычные советские люди, просто они работают на такой должности, которая стимулирует не лучшие свойства личности.

     Юрию Иванову, автору небольшого эссе "Город Владимир" 21, интересны не люди и не быт, а сам факт лишения свободы, метафизика неволи. Как же определяет для себя лагерную тему Валерий Ронкин? Пожалуй, главным для него в лагере является то, что это - место встречи, которое изменить нельзя, "брежневский университет миллионов", ну, не миллионов, конечно, а тысяч или даже сотен. Он не рассматривает свое пребывание в Дубравлаге ни как удачу, ни как неудачу - а как факт, из которого следует извлечь максимум возможного.. А возможности, которые предоставляет политический лагерь, - это общение с людьми, это новые идеи, с которыми, конечно же, невозможно согласиться, но о которых так интересно поспорить!

     Что же касается лагерного начальства, то с ним, как и с начальством на воле, спорить действительно не интересно. Его интересно дразнить. Как и везде, Ронкин избегает "знаков и возглавий", уходит от необходимости как-то сформулировать интеллектуальные и духовные итоги. Но существуют элементы текста, где от знаковости и формульности уйти невозможно, - заголовки. Лагерная часть мемуаров Ронкина озаглавлена: "Мои университеты".

***

 

     О дальнейшем, включая ссылку в Коми и полудобровольное, полупринудительное лужское изгнание, читателю лучше узнать от самого Ронкина. В предисловии уместно отметить лишь, что "роман воспитания" не заканчивается лагерными университетами" и хождением "в люди" в годы ссылки. Для слишком многих, включая весьма достойных людей, пребывание в местах не столь отдаленных стало апофеозом их жизненного пути, пиком духовного становления. Это ведь довольно стандартный вариант судьбы: выйдя на свободу, человек мечется, ищет себя, пытается определить свое место на новом этапе (увы, и здесь не обойтись без лагерной терминологии) жизни - и, в конечном счете, теряет себя окончательно. Зачастую эти метания кончаются новым сроком - не из-за верности выбранному когда-то пути борьбы и не из-за "пепла Клааса, стучащего в сердца тех, кто навсегда ушиблен политлагерем (такой вариант тоже возможен: пример - Анатолий Марченко), а просто от неприкаянности. Иногда человек замыкается в себе, гаснет, опускается, спивается; иногда подчеркнуто порывает с прошлым и старается забыть о годах неволи как о страшном сне, уходит в частную жизнь или в профессиональную карьеру, если, конечно, ангелы-хранители из госбезопасности не препятствуют ему в этом слишком активно. Испытание несвободой - страшное     Это верно и для общества, и для индивидуальной человеческой судьбы. Ронкин, да и другие его подельники  счастливо преодолели это испытание. Каким образом? Воспоминания не дают прямого ответа на этот вопрос. Быть может, каждому из них в отдельности помогало то, что они - вместе. Ведь вся история этой компании бывших выпускников Технологического института (и примкнувшего к ним Мошкова) - это история, прежде всего содружества. Все мы начинали жизнь в каком-то содружестве и все были свято убеждены, что это содружество сохранится навсегда. Пушкинская бравада "Кому ж из нас под старость день Лицея торжествовать придется одному?" в молодости обычно принимается за чистую монету. Но лишь в редких случаях это юношеское мироощущение и в самом деле оборачивается устойчивой и неразменной валютой человеческой солидарности. "Колокольчикам", кажется, выпал именно этот выигрышный лотерейный билет. А нам, их друзьям, остается радоваться, что мы допущены если не внутрь круга, то в ближнее окружение. Мы и радуемся.

     Что до Валерия Ефимовича Ронкина лично, то он по-прежнему живет в Луге - сейчас уже на пенсии, по-прежнему порождает огромное число статей и заметок на самые разные темы - иные из них время от времени публикуются в газетах; по-прежнему равен самому себе даже в собственной непрекращающейся духовной эволюции.

     "Мир ловил меня, но не поймал", - сказал некогда о себе Григорий Сковорода. Эти слова с равным основанием можно отнести и к Валерию Ронкину. Александр Даниэль.

 


1 Рой Медведев (р.1925) - историк. Приобрел известность после появления в Самиздате во второй половине 1960-х годов написанного им обширного трактата "К суду истории" - первой попытки системного исследования феномена сталинизма с марксистско-ленинских позиций; в 1965-1970 гг. готовил и распространял в узком кругу периодический машинописный сборник "Политический дневник", с этих же позиций освещавший и комментировавший современные общественно-политические события. Жорес Медведев (р.1925) - биолог. Брат и единомышленник Р.Медведева. Известен как автор антилысенковской рукописи "Культ личности Сталина и биологическая наука", распространявшейся в начале 1960-х в Самиздате, а также ряда других самиздатских статей и обращений.

2 Петр Григоренко (1907-1987) - профессиональный военный, к началу 1960-х - генерал-майор. В 1963 г. организовал подпольный кружок под названием "Союз борьбы за возрождение ленинизма", позже - один из наиболее известных и авторитетных деятелей общественного движения 19601970-х гг. Автор мемуарной книги "В подполье можно встретить только крыс" (М.: Звенья, 1997).

3 Алексей Костерин (1896 - 1968) - писатель, публицист. С конца 1 950-х активно выступал против "искажений ленинской национальной политики", за восстановление справедливости по отношению к "наказанным народам" чеченцам, ингушам, крымским татарам, поволжским немцам. Вместе с Григоренко вошел в 1967-1968 гг. в круг московских диссидентов, стал активным участником протестной активности.

4 ВСХСОН ("Всероссийский социально-христианский союз освобождения народа") - подпольная организация, образовавшаяся в Ленинграде в 1963 г. и представлявшая религиозно-почвенническое направление оппозиционной политической мысли того времени. В основу программы "Союза" легла идея государственного пере устройства и возрождения России на основе православия как государственной идеологии. Организация была раскрыта в 1967 г.

5. Песков В. [В.Иофе]. Дело "Колокола,> // Память: Исторический сборник. T.I. M.,1976; Т.1 Н.-Й.:Хроника, 1978. С. 269-284.

6 Анатолий Марченко (1940-1986) - публицист и мемуарист. Его мемуарная книга "Мои показания" - первое литературное свидетельство о послесталинских политлагерях (см. в сб.: Марченко А.Т. Живи как все. Вильнюс; Москва: Весть-ВИМО, 1993).

7 Юрий Орлов (р.1924) - физик, ЧЛ.-корр. Академии наук Армянской ССР. В 1970-е годы - активист правозащитного движения, основатель и руководитель Московской Хельсинкской группы. Автор мемуарной книги "Опасные мысли" (М.: Аргументы и факты, 1992).

8 Анатолий Марченко. Живи, как все // Марченко А.Т. Живи как все. Вильнюс; Москва: Весть-ВИМО, 1993.

9. Револьт Пименов (1931-1990) - математик, публицист, мемуарист, общественный деятель. В 1956-1957гг. организовал в Ленинграде подпольный кружек. Дважды (в 1957 и 1970) был осужден по политическим обвинениям. Автор нескольких историко-публицистических работ, ходивших в Самиздате. В.Е.Ронкин неоднократно упоминает о нем в мемуарах. Наиболее полный опубликованный вариант его собственных мемуаров Пименов Р.И. Воспоминания. М.: ИЭК "Панорама", 1996.

10. Борис Вайль (р.1939) - библиограф. Одноделец Р.И.Пименова как в 1957, так и в 1970 г. Его воспоминания опубликованы в Англии (Вайль Б.Б. Особоопасный. Lnd.: OPI, 1980).

11. Подъяпольский Г.С. Золотому веку не бывать М.: Звенья, 2003.

12 Лариса Богораз (p.I929) - лингвист. Неоднократно упоминается на страницах воспоминаний В.Е.Ронкина как жена eгo солагерника Юлия Даниэля. В 1966 - 68 гг. - одна из тех, вокруг кого консолидировалось возникающее общественное движение. В августе 1968 г., после вторжения советских войск в Чехословакию, участвовала в известной "Демонстрации семерых" на Красной площади.

13 Павел Литвинов (p.1940) - физик, педагог. В 1967-1968 гг. был одним из неформальных лидеров общественного движения. Составитель двух документальных сборников, посвященных политическим процессам над инакомыслящими; участник "демонстрации семерых".

14 Сахаров АД. Воспоминания. М: Права человека, 1996.

15 Лев Копелев (1912-1997) - литератор, критик, филолог-германист. Автор ряда публицистических статей, ходивших в Самиздате, и мемуарных произведений, издававшихся за рубежом; в числе последних - воспоминания, озаглавленные "И сотворил себе кумира", - о собственном участии в коллективизаuии советской деревни (Анн Арбор: Ardis, 1978).

16 Даниэль Ю.М. Из неоконченной книги / / Даниэль Ю.М. Говорит Москва: Проза, поэзия, переводы. М.: Московский рабочий, 1991. с.9-27, 257-276, 300-301. C~I. также: Даниэль Ю.М. "Я все сбиваюсь на литературу": Письма из заключения; Стихи. М.: "Мемориал" - "Звенья", 2000. Обе названные книги не только тесно связаны тематически с мемуарами В.Е.Ронкина, но и пересекаются по множеству конкретных эпизодов.

17 Абрам Терц. Голос из хора //Абрам Терц [Андрей Синявский]. Собрание сочинений: В 2 т. М.; СП "Старт", 1992. т.1.

18 М..М.Молоствове см. примечание на с. 350. Фрагмент очерка "Моя феноменология" хранится в Архиве Общества "Мемориал" (Москва) (ф.155). Другой мемуарный текст Молоствова, посвященный политическому лагерю конца: 1950-х - началу 1960-х, опубликован под названием "Ревизионизм-58" в историческом альманахе "Звенья" (Вып.l. М.: Прогресс; Феникс-Аthепеum, 1991).

19 Эдуард Кузнецов (р.1939) - публицист, журналист; активист движения евреев-"отказников", стремившихся уехать из СССР в Израиль. Был одним из инициаторов попытки угона самолета летом 1970 г.; при говорен к смертной казни, замененной 15 годами заключения. Описал свое дело и пребывание в камере смертников в ретроспективных записках ("Дневники"), а последующее пребывание в мордовском лагере особого режима - во второй книге записок - "Мордовский марафон". Оба мемуарных текста см. в сб.: Эдуард Кузнецов. "Шаг влево, шаг вправо". Иерусалим: Иврус, 2000.

20. Сергей Ковалев (p.1930) - биолог, политический деятель. В 1968-1974 гг. - участник общественного движения, член первой независимой правозащитной ассоциации - Инициативной группы защиты прав человека (образовалась в 1969 г.), в 1971-1974 гг. - один из ведущих издателей самиздатского информационного бюллетеня "Хроника текущих событий". Воспоминания Ковалева "Полет белой вороны" по-русски публиковались лишь фрагментарно; компьютерная версия полного текста его мемуаров хранится в электронном архиве Общества "Мемориал".

21. Юрий Иванов (р.1930) - художник. В 1955-1971 гг. отбыл подряд несколько сроков заключения по политическим статьям. Его очерк "Город Владимир", написанный (или, по крайней мере, задуманный) во Владимирской тюрьме, был в конце 1960-х опубликован за рубежом; в России напечатан в сборнике "Самиздат века,) (Москва; Минск: Полифакт, 1997) без указания автора.

 

Кира Румянцева и Татьяна Гаенко

О Валерии Ронкине

     Валерий Ронкин – человек во всех отношениях незаурядный. Ему присуща какая-то необыкновенная живость ума, "детскость" в самом лучшем смысле этого слова – радостная открытость к новому, неистребимая готовность "поиграть" со всем, что встретится на жизненном пути – наверное, именно поэтому мы, младшее поколение, всегда отличали Валеру (как мы его звали, не чинясь), всегда "липли" к нему, когда он появлялся в пределах досягаемости – а потом и сами ездили к нему в гости в Лугу, проводя там иной раз по нескольку дней в круглосуточных разговорах "за жизнь", как бывает в хорошей хиппанской коммуне.

     Особенность состояла в том, что радушный хозяин отнюдь не был "освобождённым философом" – он работал технологом на абразивном заводе, и после волнующих бесед, заканчивавшихся глубоко заполночь, он иной раз едва-едва успевал прилечь перед своим обычным "пролетарским" подъёмом. Нам, конечно, всегда бывало по этому поводу немного стыдно – мы-то могли выспаться хоть чуть-чуть, пребывая в фазе или студенческих каникул, или просто бессовестного "проматывания" учёбы – однако пересилить себя и не задавать Валере новых и новых вопросов, не высказывать новых и новых идей мы были просто не в состоянии

     Характерно, что многие их этих разговоров были отнюдь не идилличны – наши отношения с родителями в ту пору переживали серьёзный кризис, и на Валере, как на их близком друге и "естественном стороннике", лежала особая ответственность – поэтому тем более важно, что именно с ним мы всегда могли говорить открыто и свободно, делиться наболевшим, вербализовать всевозможные щекотливые вопросы и т.д. и т.п.

     Эта "школа отношений со взрослыми" сыграла для нас огромную роль не только в практическом аспекте, но и "по жизни вообще": мы в полной мере уяснили для себя, что не существует никаких неразрешимых проблем, никаких безнадёжных конфликтов – важно лишь, чтобы участники конфликта на самом деле, неформально, приложили бы к его разрешению хотя бы минимум доброй воли.

      Прежде всего – к тому, чтобы понять (и принять) элементарную истину: другой человек – не таков, как ты, и вовсе не должен и не обязан быть таковым. Благо – не в том, чтобы быть одинаковыми, а в том, чтобы принимать друг друга разными.

    Перу Валерия Ронкина принадлежит немало работ на самые разные темы – его интересы простираются от вопросов жизни общества до литературоведения и мифологии – и можно не соглашаться с теми или иными концепциями, которые автор предлагает читателю, но невозможно не поразиться широте эрудиции и смелости сопоставлений, побуждающих увидеть привычные вещи в непривычном ракурсе.

     А что касается неистребимого ронкинского юмора, являющегося даже в весёлой компании наших старших своего рода "притчей во языцех" – то юмором его произведения приправлены весьма обильно, и вместе с тем зачастую этот юмор очень ненавязчиво и невозмутимо просвечивает между строк того или иного научно-философического рассуждения.

     Большую часть работ Валерия Ронкина можно видеть на его личном сайте:

     Однако самая значительное его произведение – автобиографическая книга "На смену декабрям приходят январи…" Мы от всей души рекомендуем вам, дорогие друзья, скачать себе эту книгу и прочитать её – ведь это не только увлекательнейшая история жизни человека, родившегося в СССР в 1936 году, а также история его семьи со времён Октябрьской революции и Гражданской войны – это галерея красочных иллюстраций к реальной истории нашей Родины, чего всем нам так не хватает сейчас, в завале торжествующего официоза, страшащегося любого проявления живой реальности.

 

* * *

Никита Елисеев,
обозреватель журнала «Эксперт Северо-Запад»

Рыцарь Веселого Образа

     А какая жизнь не интересна? Особенно такая… В подзаголовке книги Валерия Ронкина «На смену декабрям приходят январи… : Воспоминания бывшего бригадмильца и подпольщика, а позже — политзаключенного и диссидента» собрано все, чтобы изумить подготовленного читателя, а неподготовленного… тоже изумить.

     Хотя бы словом — бригадмилец (имеется в виду участник бригады по содействию милиции, нечто вроде позднесоветских ДНД — добровольной народной дружины, только значительно серьезнее). Да и ситуация была в пору создания бригадмилов посерьезнее. Сразу после ворошиловской амнистии 1953 года улицы городов и сел запестрели таким количеством уголовников, что милиции с ними справиться было трудновато. Вот и позвали на помощь общественность — благо идеалистов и энтузиастов тогда еще хватало.

     Одним из таких идеалистов-энтузиастов был Валерий Ронкин. Нам очень трудно понять этих людей. Не только потому, что все советское превратилось не просто в прошлое, но в позапрошлое, в плюсквамперфект, но и потому, что в плюсквамперфект превратилось как раз (употребим инфантильный оборот) хорошее советское.

Поколение

     Лучшее, что создала советская власть, были люди, родившиеся между 1933 и 1940 годами. Почему это так было, и одна ли тут советская власть «виновата», — я не знаю. Я констатирую факт. Это такой же факт, как и то, что поколение было уникально. Да простится мне вивисекторский оборот, но здесь был поставлен социальный эксперимент, результаты которого как следует не обработаны. Поколение 1933-1940 годов — единственное советское, выросшее в условиях победившей утопии (или антиутопии, как вам будет угодно). Куда как интересно прислушаться к лучшим его представителям. А лучшие — куда ж тут деться? Диссиденты. По крайней мере, они сделали логичные и честные выводы из полученного революционного, утопического воспитания.

     Удивительно не то, что Валера Ронкин и его друзья по комсомольским стройкам и турпоходам, идейные марксисты, убежденные социалисты, создали в марте 1965 года подпольный кружок «Союз коммунаров» и нелегальную типографию; удивительно то, как по городам и весям юноши и девушки, изучившие и законспектировавшие очередную брошюру известного экстремиста В.И. Ленина про то, что «восстание — это искусство», не принялись захватывать почту, телеграф, телефон после первых же столкновений с некоторыми гримасами быта.

     «Сейчас, вспоминая о 60-х годах, любят говорить о двоедушии, двоемыслии. Насчет души судить не берусь — это прерогатива теологов. Что же касается двоемыслия — слово это употребляют, на мой взгляд, неверно: „циничное братство двоемысленных, как плесень, возникшая в атмосфере оттепелей и детанта, есть всего только половое созревание советского функционера“. (Эрнст Неизвестный). Именно функционеры-то и не были двоемысленными — одна, но пламенная мысль одолевала их — как ближе устроиться к кормушке. Остальное было попугайским повторением: на трибуне — бессмысленных лозунгов, в кулуарах — столь же бессмысленной критики (и то и другое они заимствовали у разного рода „классиков“). Двоемыслием страдали именно мы. Рассуждали о свободе личности и преследовали „стиляг“, восхищались чекистами и презирали КГБ, готовились к „последнему, решительному бою“ и ненавидели милитаризм… Играли в коммунизм, вернее — уходили в коммунистическую эмиграцию от реальной жизни.

     Через четыре десятилетия мой друг Сергей Хахаев сформулировал установки нашей подпольной группы: „Мы хотели распространить на всю страну идеалы нашего студенческого братства той поры“», — так рассуждает спустя много лет после создания подпольной организации, следствия, лагеря, ссылки, сотрудничества в самиздатских диссидентских журналах лужский житель, технолог-химик по образованию и профессии — Валерий Ефимович Ронкин.

Особенности жанра

     Читается за два вечера, как детектив. Тому есть немало объяснений, одно из них — внутрилитературное. Сейчас интереснее читать воспоминания, чем беллетристику. Бывалые люди лучше рассказывают, чем беллетристы выдумывают. Потом — бывалым людям есть, что порассказать. В жанровом отношении книга Ронкина как раз и представляется таким сборником новелл, вроде: «Что я слышал от родителей?» «Через тот же МОПР (Международная организация помощи революционерам) Илье, занимавшему крупный пост в прокуратуре, удалось вытащить из румынской тюрьмы своего младшего брата, которому было лет семнадцать. На встречу „узника капитала“ собралась вся родня… Стол ломился от яств. (В те времена давно уже были узаконены и спецпайки, и спецраспредители; на столы ответработников „правоохранительных органов“ попадали и дорогие вина, и икра, и черт знает что.) Растерянный мальчишка оказался посреди всего этого изобилия. Тосты, звучавшие и в его честь, и в честь мировой революции, он выслушал. Потом встал и сказал приблизительно такое: „Сволочи! Страна голодает, а вы жрете и пьете! За это Сигуранца ломала нам кости?“ Потом вышел из комнаты и застрелился. Эту историю я помню, наверное, со школы».

     Или: «Что я слышал от других?» «До нас в изоляторе находился солдатик внутренних войск, грузин. Он заболел, но, несмотря на высокую температуру, офицер приказал ему стоять на вышке. Был сильный мороз, и солдат попросил освободить его от дежурства. „Завтра придет врач и даст тебе освобождение, а пока попляшешь — согреешься“. Солдат вскинул автомат, передернул затвор: „Сам пляши!“ — и дал очередь перед ногами офицера. Парня ждал трибунал».

     Или: «Что я сам пережил?» «Я иду к эскалатору на подъем, гэбэшники следом. Их уже стало трое. Стал на ленту, один становится сзади, двое других едут рядом на параллельном эскалаторе. Наскучив ситуацией, обращаюсь к „конвою“: „Брать будете?“ — „Нет“. — „Дорого я обхожусь государству, вам же платят!“ — „Не дорого. Платят нам мало. Обходился бы дорого — давно бы убрали“».

     Однако, если бы книжка была просто собранием «пестрых глав», «бывальщин», она была бы не настолько интересна, чтобы ее читать взахлеб. Главное, что придает ей особое обаяние, — какая-то зыбящаяся интонация, не то ироническая, не то, наоборот, трагическая, но и в том и в другом случае — мужественная. Для чего пишут мемуары

     В общем, понятно для чего: чтобы второй раз пережить пережитое. Отсюда — двойная странная интонация в воспоминаниях. В конце концов, любой мемуарист хочет совершить невозможное — Гераклит называл это «Войти в одну и ту же реку два раза». Но двойная интонация Валерия Ронкина — особого рода. Она уж очень сильна, парадоксальна. С одной стороны, это интонация веселого, доброго, много пожившего счастливого человека, не изменившего убеждениям, а если и изменившего свои убеждения, то в очень малой степени и не из корыстных, а из интеллектуальных соображений. (Верность — вообще одна из главных тем книги. Верность принципам, друзьям, семье, просто — верность. Ронкин убежден, что вот кому-кому, а неверующему, атеисту, в особенности нужна — верность.)

      С другой стороны, это интонация человека не то чтобы надломленного; не то чтобы проигравшего, но… невостребованного; человека, запас социальной энергии которого не был использован на полную мощь.

     Про это писал Василий Васильевич Розанов, когда рассуждал о Чернышевском: «Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства — было преступлением, граничащим со злодеянием. Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти „энергий“ и „работников“, государственный механизм не воспользовался этой „паровой машиной“, или, вернее, „электрическим двигателем“, — непостижимо». Кажется, что речь идет о Ронкине и его друзьях по созданному в начале 60-х годов «Союзу коммунаров». Стало быть, книга о поражении, о несбывшемся? Тем паче и материала для этого утверждения в книге предостаточно: от долагерного ленинградского «Союза коммунаров» до послелагерного лужского клуба «Перестройка».

Поражение?

     Чего стоит такая, например, история одной из участниц клуба «Перестройка»: «Однажды, когда я клеил листовку на проходной, ее содержанием заинтересовалась пожилая дежурная Бухина. Оказалось, что ее дочка, так же как и мы, болеет за победу демократии. Так я познакомился с Раисой Гордеевной. Она вошла в наш клуб, в дождь и холод мерзла у стендов, развешивая листовки. Когда оборонное предприятие, на котором Раиса Гордеевна работала, развалилось и она месяцами сидела без зарплаты, то ни на минуту не усомнилась в демократических ценностях.

     Дважды у Ронкина звучат горькие ноты. Один раз во время описания „холодной забастовки“ в лагере: „Отрядный капитан Рябчинский говорил нам: „У меня в квартире не теплее, так у меня же дети“. Степан Сорока отвечал: „А вы пустите нынешних зэков к управлению — и вам теплее будет“. Увы! Политзэки оказались неспособны сыграть решающую роль в перестройке, да и народ с большим интересом читает воспоминания гэбистов, чем наши. Посему утверждение Степана остается хотя и не опровергнутым, но и не доказанным“.

     Другой раз — в самом конце книги: „Как это ни покажется странным, именно с началом реформ Гайдара, за которого я голосовал, я вдруг ощутил себя не субъектом истории, а объектом чьих-то непонятных мне манипуляций. Конечно, сказался и возраст…“ Но эти горькие нотки не зачеркивают удивительно светлого ощущения от воспоминаний.

     Может быть, дело в том, что в отличие от большинства современных писателей Ронкину так же интересно писать, как и жить? В нем отсутствует напрочь, наотмашь то, что римляне называли taedium vitae („горечь жизни“). При всем своем донкихотстве, доподлинном, мучительном, он — весел. Мужественно весел. В отличие от Дон Кихота, на которого он очень и очень похож, он — Рыцарь не Печального, но Веселого Образа. Человек — добр

     И то — для того, чтобы из комсомольского актива Технологического института в начале 60-х загреметь на нары в Дубровлаге по политическому обвинению (создание подпольной организации), нужно было обладать немалым (мягко говоря) запасом социального идеализма и политического донкихотства. Кто-то скажет, что в этом-то и заключается причина неуспеха Ронкина и таких, как он, в условиях перестройки и постперестройки: мол, в политике необходима некоторая доля цинизма — и чем переломнее время, тем большая доля цинизма необходима.

     В последней части своей книги „Герои нашего времени (Приватизация)“ Ронкин рассказывает о своих, мягко говоря, непростых отношениях с директором Лужского абразивного завода Борисовым. Если бы беллетрист в каком-нибудь романе поставил друг против друга два эти характера, ему бы не поверили. Сказали бы: уж очень нарочито.

      Идеалист, борец за светлое будущее и предприниматель, делец, которому в конце концов и достается это светлое будущее. „Борец за права человека вообще и трудящегося человека в частности“ и жесткий хозяин, у которого не забалуешь.

    Вот этого в Ронкине нет — ни в каком случае. Рыцарь. И рыцарственность его подпитывается подспудным убеждением, которое он нигде не высказывает прямо, но тем оно для него естественнее, природнее: человек добр. Плохим его делают социальные обстоятельства. Но по природе своей человек — добр.

     Вообще говоря, это — убеждение любого настоящего демократа; любого левоориентированного политика. Не знаю, так это или не так, не берусь об этом судить, но Ронкин-то убежден: это — так. Иначе и быть не может. Не мысль, не идея, но поразительное ощущение всечеловеческого братства — вот что делает воспоминания Ронкина такой счастливой книгой.

     „Ко мне подошел старый, небольшого роста латыш по фамилии Штагерс. Я знал, что он ксендз, арестован за участие в национальном сопротивлении и что сидеть ему долго. От других заключенных я слышал, что во время послевоенного латышского партизанского сопротивления он решил отслужить службу в своем костеле. Для этого отряд партизан блокировал советский гарнизон, размещенный в деревне, и Штагерс с автоматом под облачением отслужил мессу. Старик был несколько смущен: „Вы еврей и неверующий, я не хочу обидеть или оскорбить Вас. Вас увозят Бог знает куда, и я прошу позволить мне благословить Вас“. Я наклонил голову, он сложил на ней свои маленькие ладошки и что-то забормотал, а у меня подкатил комок к горлу от жалости к человеку, чья старость проходит в лагерном бараке вдали от его родины; от великого счастья всечеловеческого единства, от гордости, что греха таить, за то, что и я оказался достойным быть причисленным к этому единству старым латышским ксендзом в мордовском лагере 17-а“.

**

 

 

http://www.echomsk.spb.ru/content/store/default.asp?shmode=2&ids=438&ida=99297&idt=news

 

 

19:20  |  Понедельник, 31 мая

Скончался бывший советский политзаключенный, публицист, член общества "Мемориал" Валерий Ронкин

     В ночь на 31 мая после тяжёлой и продолжительной болезни на 74-м году ушёл из жизни диссидент, бывший советский политзаключенный, публицист, член общества "Мемориал" Валерий Ефимович Ронкин. Член правления Международного общества "Мемориал" Александр Даниэль, напомнил, что Валерий Ронкин сидел в лагере и затем в одной тюремной камере с его отцом, диссидентом, поэтом Юлием Даниэлем.

     "Валерий Ефимович Ронкин - Бен Ронкин, как его все звали по студенческой ещё кличке - был одним из организаторов и интеллектуальных лидеров группы, которую принято обычно называть группой "Колокол" по названию журнала, который они выпускали. Девятерых из них посадили по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде. Валерий, как один из двух лидеров, получил 7 лет лагеря и 3 года ссылки, которые и отбыл полностью. Это было в 1965 году. Почти максимальный возможный срок по этой статье... Фантастический человек. Фонтанирующий интеллект. Удивительное совершенно ощущение того, что ты находишься рядом с эталоном человеческой порядочности..."

Валерий Ронкин - автор книги воспоминаний  "На смену декабрям приходят январи..." .

О дате и месте похорон Валерия Ронкина будет известно завтра.

 

**

 

31 мая  2010 Сегодня ночью умер Валерий Ронкин
 http://www.cogita.ru/news/hronika/segodnya-nochyu-umer-valerii-ronkin
Памяти Валерия Ронкина  В ночь на 31 мая 2010 года после тяжелой и продолжительной болезни умер известный диссидент, политзаключенный советской эпохи Валерий Ефимович Ронкин
http://hro.org/node/8357
Ну как же так, Валерий Ефимович...
http://shavu.livejournal.com/1276222.html
Будем помнить.  Прекрасный был человек.
http://kiveretsky.livejournal.com/242164.html
 Скончался бывший советский политзаключенный, публицист, член общества "Мемориал"
Валерий Ронкин 
http://www.echomsk.spb.ru/content/store/default.asp?shmode=2&ids=438&ida=99297&idt=news
Рыцарь Веселого Образа
http://www.expert.ru/printissues/northwest/2003/26/26no-scultur/
Таким его и запомним

 

 

http://www.idelo.ru/443/19.html

 

 

Шестидесятники // Валерий РОНКИН // "Коммунар" против "коммунизма"

Дмитрий ТРАВИН

     Гэбисты замели всех 12 июня 1965 г. Кроме 28-летнего инженера Валерия Ронкина, арестовали С. Хахаева, В. Гаенко, В. Смолкина, С. Мошкова, В. Шнитке — всю ленинградскую группу, издававшую доморощенным способом оппозиционный журнал "Колокол" — орган "Союза Коммунаров".

     На самом деле никакого Союза, естественно, не существовало. Имелась лишь группа молодых людей, чей образ жизни и представления о должном сильно расходились с тем, как был устроен советский мир эпохи позднего Хрущева — раннего Брежнева. Тем не менее, подпольной издательской деятельности хватило "коммунарам" на серьезные сроки. В частности, Ронкин получил семь лет заключения и три года ссылки.

     Сегодня дата их ареста стала праздником. Мы отмечаем его как День России.
Это, естественно, шутка. Впрочем, в каждой шутке есть доля… шутки. А остальное все серьезно. Если уж отмечать странный день 12 июня в качестве праздника, то в честь тех людей, которые мечтали сделать СССР свободной страной еще тогда, когда мы были детьми. В своих мечтаниях они не сильно преуспели. Но зато, если мне теперь придется выпить в День России, я буду хоть знать, за что пью.

За пропаганду импрессионизма

      Парадокс деятельности Ронкина со товарищи состоял в том, что если кто и боролся за настоящее коммунистическое общество, то именно они, а не те, кто их арестовывал. Гэбисты вообще защищали не столько социальный строй, сколько систему власти. Всё, не вписывающееся в ритуал, предусмотренный нормами партноменклатуры, объявлялось заслуживающим наказания.

    Вскоре после первых арестов задержали и людей, не связанных с подпольщиками ничем, кроме обычной дружбы. Когда Ронкин поинтересовался, за что им-то досталось, гэбисты ответили: за пропаганду импрессионизма. По всей видимости, в КГБ знали, что надо бороться с сионизмом, а тут ведь был не просто -сионизм, а еще и импрес-.

      Этот случай тянул бы на анекдот, если бы не был правдой. Но все, что касается становления самого Валерия Ефимовича как диссидента, выглядит не менее странно. "Антисоветская группа" сформировалась не в подполье, не в сталинском ГУЛАГе и не в диверсионном лагере ЦРУ. Будущих диссидентов и отсидентов объединило участие в комсомольском патруле — добровольном органе содействия милиции по наведению порядка.

     Вырос Ронкин в провинции, вдали от столичных интеллектуальных "штучек". Был правильным мальчиком. Держал на стене портрет Сталина, а Ленин оставался для него главным моральным авторитетом. Склонность к стихотворчеству выражалась у Валерия примерно в таких виршах:

Но если залпы пушек Нарушат мирный труд, То новые "Катюши" Отпор врагу дадут. Врагов сумеем в логове Их собственном найти, И не одна столица Нам ляжет на пути.

     Став студентом ленинградской Техноложки, юный провинциал остался верен принципам. В рейды с патрулем ходил по нескольку раз за неделю. Ронкин был не из тех, про кого говорили: "Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст". Скорее, наоборот. Стиляг и фарцовщиков рейдовики не терпели. Это был тот вирус, который разлагал студенческое братство, столь ярко проявившееся в комсомольском патруле.

Затянувшийся турпоход

     Скреплялось братство на комсомольских стройках и в турпоходах, где в минуты отдыха обсуждались проблемы мироздания, читались стихи, пелись песни Визбора, Окуджавы, Городницкого. И чем четче проявлялась гармония братства, тем нагляднее становилась дисгармония окружающего мира с его ложью — идеологической, статистической да и просто человеческой.

     "Наш протест был, скорее, эстетическим, нежели этическим", — заметил как-то Ронкин в ответ на мой вопрос о причинах его ухода в оппозицию системе.
      Через размышления и ощущения пришли к отрицанию сталинизма, к пониманию того, что отец народов заботился лишь об укреплении своей власти. А ведь требовалось распространять студенческое братство на всю страну!

     Нельзя сказать, что имеющегося коммунизма Ронкину было много. Наоборот, его было мало. Началась борьба.
Борьба проходила в двух формах — теоретической и практической.

     Теоретически было определено, что в СССР нет социализма, а есть правление бюрократии. Позднее, на следствии, обнаружились удивительные совпадения с концепцией Милована Джиласа, которого Ронкин успел лишь бегло просмотреть незадолго до ареста, когда собственный труд был им уже написан.
      В практическом плане начали распространять листовки, а к 1965 г. дело дошло до "Колокола". Герцен "разбудил" Ронкина. Тут-то как раз его и повязали.

     На допросах он говорил много лишнего, называл имена. Страшила бесконечность следствия и связанное с этим одиночество. Но как только приговор был оглашен, внутренний кризис остался позади.

    В лагере среди политических вновь возникала атмосфера "коммунарского братства", и это помогало выдержать то, что выдержать, казалось бы, невозможно.

     Пребывание в зоне решено было рассматривать в качестве затянувшегося турпохода. По всей видимости, настоящий шестидесятник любое событие своей жизни мог обернуть "турпоходом", т.е. формой испытания воли и физической выносливости. Суровость жизни романтизировалась и даже поэтизировалась. Убогий быт подкрашивался песнями, шутками и откровенным стебом. Причем, как ни странно, действительность к этому располагала.
      Юлий Даниэль, с которым Ронкин познакомился в зоне, определил этот мир как край непуганых идиотов. Во всяком случае, наличие в лагере агитационного плаката с цитатой из Горького: "Нет ничего прекраснее, чем свободный труд свободно собравшихся людей!", заставляло серьезно усомниться в интеллектуальных способностях местного начальства. Но даже этот не к месту пришпандоренный лозунг явно проигрывал в идиотизме простому и ясному: "Ленин с нами!" Такого не придумаешь и в анекдоте.

Как стоишь перед политзаключенным!

     Культурный разрыв между теми, кто охранял, и теми, кого охраняли, бросался в глаза. Как-то раз надзиратель обратился к Валерию Ефимовичу на "ты". Тот его поправил. Надзиратель снова стал тыкать и снова был остановлен. Так продолжалось довольно долго. Наконец, Ронкин взорвался: "Хам! Как стоишь перед политзаключенным!" От неожиданности тот вытянулся по стойке смирно. Зеки разразились громким хохотом.

     Естественно, за это оскорбление "надзорсостава" Ронкина стремились наказать. Последовало возражение, что относительно хамства — это сущая правда, а вовсе не оскорбление. Кроме того, заметил Ронкин проверяющей комиссии, он слышал, как один заключенный предлагал майору Анненкову пососать свой член. "Не хочу быть обвиненным в клевете, выполнил ли майор это пожелание (я не знаю), но предлагавший никак не был наказан". Майор вскочил и возмутился: "Вы имеете в виду Ш.?" Зек не отказал себе в удовольствии ответить вопросом на вопрос: "А что, Ш. Вам тоже предлагал?"
      Как-то раз "политические" беседовали о крито-микенской цивилизации. Один из них чертил на бумаге знаки нерасшифрованного древнего письма. И тут в бараке начался "шмон". Даниэль схватил исписанную бумажку и, разорвав на мелкие кусочки, бросил под кровать. "Теперь-то критское письмо будет, наконец, расшифровано", — сказал он, глядя, как надзиратели тщательно собирают с пола обрывки "шифровки".

     Вообще надо сказать, что советскую интеллигенцию 60-70-х гг. ужасала даже не жестокость власти (сталинские времена остались позади), сколько ее убогость. К началу 80-х, когда состарившееся политбюро совершенно впало в маразм, эта убогость достигла апогея. Реальность могла перещеголять самые издевательские анекдоты про Брежнева. При этом молодыми семидесятниками, не знавшими иных правителей, интеллектуальный разрыв с властью в какой-то мере воспринимался как норма. Но для стремившихся к идеальному общественному строю шестидесятников даже эпоха "молодого Брежнева" казалась совершенно дикой.

      Один баптист, сидевший с Ронкиным, говаривал соседям-социалистам: "Хорошие вы ребята, а вот неверующие, в ад попадете. А в аду никаких сковородок — только газета "Правда" и телевизор, по которому все время Брежнев выступает, — ни кофе, ни чаю".

     Когда читаешь мемуары Ронкина или беседуешь с ним о прошлом, то за легкостью рассказа и ироничностью оценок забываешь про специфику его "турпохода". И лишь строки написанных им во владимирской тюрьме стихов возвращают к действительности:

Здесь каждый день берут, как перевал, Натянут нерв, как альпинистский шнур, Здесь каждое свидание — привал И каждая открытка — перекур.

Время "фарцы"

     Как-то раз, вспоминая в прежней компании старое, Ронкин с друзьями констатировали, что в итоге реформ 90-х гг. победили стиляги и фарцовщики, с которыми рейдовики боролись еще в 50-х. Именно эти люди сегодня правят Россией.

      В общем-то, сей итог не столь уж плох. Правление аскетов и фанатиков не в пример хуже. Валерий Ефимович, кстати, поддерживал Егора Тимуровича с его реформами и "сломался" позже — на "плохом" Чубайсе, которого он несколько наивно отделяет от "хорошего" Гайдара.
      Дело, впрочем, не в восприятии шестидесятниками сути событий 90-х. Как эксперты по реформам, они вряд ли могут нас заинтересовать. Дело в другом: в том, как жить, когда образ власти тебе противен и когда "фарца" вместо того, чтобы скромно развивать рыночные отношения, становится вдруг для толпы нравственным идеалом?
      Шестидесятники проиграли свой бой, но выиграли жизнь, презрев соблазны с достоинством древних стоиков. А где нам взять сегодня Веру и Мужество, чтобы оставить "фарцу" на том месте, которого она достойна? В "сфере обслуживания", т.е. во власти и бизнесе. Но не в душе.

 

**

 

 

СТИХИ ВАЛЕРИЯ РОНКИНА РАЗНЫХ ЛЕТ

 

 

ШКОЛЬНОЕ.

                            * * *

"Неправо о вещах те думают, Шувалов,

Которые стекло  чтут ниже минералов" –

Так Ломоносов некогда изрек,

Но в этом случае ошибся сей пророк.

 Возьмем, к примеру, мы кусок     гранита.

Удар! И вот стекло оконное разбито. 

А  если  бы  из  камня сделали окно,

 То от удара уцелело бы оно.

 

*  *   *

Руль налево, руль направо...

Курс, меняя постоянно,

Хоть с трудом,  но все же браво

Шел моряк из ресторана.

                                                  1952 г.  

Неправо   о вещах подумают те, кто решит, что еще

в школе я критиковал политику партии.

 


Институт.

Венгрии


Гремели залпы, зарево  пожаров

Багрово освещало небосвод.

И чудилось, что над планетой  старой,

 Встает иной, невиданный, восход.

Но день настал, и не сбылись надежды:

Вновь грохот залпов и пожаров гарь.

И свой закон  в   Познани, в Будапеште

Штыками утверждает Русь, как встарь.

 1956 г.


 

Марш рейдбригад.

 

Прекрасны сады Ленинграда

И белые ночи весной.

Вперед, комсомольцы,

           Вперед, рейдбригады,

Очистим наш город родной!

Здесь нет хулиганам пощады,

Суров разговор со шпаной.

Вперед, комсомольцы,

             Вперед, рейдбригады,

Очистим наш город родной!

 

                

 

 

 

Нам дружба дороже награды.

Мы связанны волей одной.

Вперед, комсомольцы,

             Вперед, рейдбригады,

Очистим наш город родной!

Мы сломим любые преграды.

Пусть песня летит над Невой.

Вперед, комсомольцы,

             Вперед, рейдбригады,

Очистим наш город родной.

                                1956.


 


                      *    *    *

Мир засыпает.  Звездами алея, 

Кремль над водой Москвы-реки заснул.

У каменной твердыни мавзолея

Не дремлет лишь почетный караул.

У входа    молча,   часовые   стали,

Чуть  приглушив биение сердец. 

Спит Ленин, рядом примостился Сталин, 

Как    временно прописанный жилец.

А что б случилось, если б в тишине

*Из мавзолея ночью вышел Ленин? 

Прошелся бы неслышно по стране,

По фабрикам, заводам и селеньям?

Узнал бы он тогда мечты  людские, 

Услышал бы  молвы  народной гул, 

Увидел бы...  Но ночью часовые                   

Несут у мавзолея караул.

                                                1956г. 


 

                Отрывок.

            Из лунного света

            Черпались сюжеты,

            Из лунного света

            Вязались сонеты.

            Куинджи луну

            Припаял к полотну.

            И Фетом воспета…

            Но я не про это …

            Да ну ее к бесу луну.

                                    Уфа. 1960.

    Последняя строка вставлена позднее, чтобы как-то закончить

 этот отрывок из плохого стиха.


 

 


Следственная  тюрьма.

    на Шпалерной                             

 

Песенка  Ланцелота

.

Не хмурь, родная, глазки,

Печально не гляди,

Поведаю я сказку,

А сказка впереди.

 

По сказочным законам

От стародавних лет

Положено драконам

Поганить белый свет.

 

По сказочным законам

Глубокой старины

Отважным и влюбленным

Дороги суждены.

 

Придумано не нами

Однажды на пути

На камень с письменами

Случайно набрести.

 

“Когда пойдешь по левой,

Тебя невдалеке

Ждут ласковые девы

И деньги в кошельке.

 

На правом повороте

Ждут путника труды,

А после – жизнь в почете

До белой бороды”.

 

По сказочным законам

От  стародавних лет

Широкой и мощеной

Прямой дороги нет.

 

По сказочным законам

Тот  край суров и дик,–

Не жалуют драконы

Идущих напрямик.

 

Не хмурь, родная, глазки,

Пугаться погоди,–

И это все не сказка,

А сказка впереди.

 

А впереди удача

И пир три дня подряд.

“Не может быть иначе!”–

Нам сказки говорят.

 

К домашнему покою,

Дай срок,  вернусь и я

С драконьей головою

На острие копья.

 

За сказкою иная

Ждет сказка впереди.

Не хмурь бровей, родная,

До встречи подожди.

     Декабрь. 1965 г.


 

                              Дон Кихот

                           Вскоре после свадьбы я

                          подарил Ирине статуэтку Дон Кихота

.


Всегда вперед,

Всегда в поход!

Таким остался Дон Кихот

На памяти людской.                                          

Он был костист,

Он был высок,

Он был упрям и смел.

Он много сделал…  Если б смог.

Да жаль,  что не  сумел.

 

Не испугавшись ничего,

Он  в  наши  дни  шагнул,

У изголовья твоего

Он  встал на     караул.

Среди забот,

Среди хлопот

Он даст тебе совет.

Литой чугунный Дон Кихот –

Мой маленький полпред.

                         октябрь 1965



 

                  *   *   *


В коридоре шаги надзирателя. 

У дверей затихают моих.

На  меня  он  посмотрит внимательно  

И уйдет поглядеть на других.

 

Все продумано просто и строго

Для того чтобы не умереть, 

Оказалось не так уж и  много

Заключенному нужно иметь. 

 

 

Есть и ложка,  и кружка, и миска.

Только вот  без  тебя  не  легко.

Если  мерить шагами – ты близко,

Если сутками – так далеко...

 

Я хожу,  я сижу на  кровати,  

Я  читаю, а  мысли   с   тобой  

От  жестокого  слова "вставайте”

До желанного слова “отбой”.

       Изолятор КГБ, декабрь 1965г


.

 


               *   *   *

 


Встать! Суд идет. Мы под судом.

Дела, слова, мечты, идеи –

Все говорит, что мы злодеи,

Весьма опасные при том.

Не убедить, не доказать…

Пока они еще сильнее,

Все их противники злодеи,

Которых следует вязать


                                              Слова уходят в пустоту.

                                              Бормочет прокурор уныло.

                                              Но день придет и наша сила

                                               Докажет нашу правоту!   

                                                                        Ноябрь 1965.



 


*   *   *             

                                                  Сергею Хахаеву

Суд окончен давно и готовы бумаги

Значит, нам  суждено жить с тобой в Дубравлаге

По  подъему вставать, дожидаться отбоя...

Дни и ночи считать,  дни и ночи считать

Суждено нам с тобою

Здесь и днем,  и  в  ночи  мысли  голову кружат.           

Стиснув  зубы, молчи, чтобы  не  было хуже.

И не мучай души сожаленьем  напрасным –

Это  строгий режим, это строгий режим

Для особо опасных. 

Здесь порою  часы, как  недели,  проходят,

Здесь свирепые  псы, автоматы на взводе, 

И колючкой не  зря  огорожена   зона –


Здесь порою  часы, как  недели,  проходят,

Здесь свирепые  псы, автоматы на взводе, 

И колючкой не  зря  огорожена   зона –

Это спецлагеря, это спецлагеря          

Для политзаключенных.

Не жалеешь ты, Русь, арестантской  баланды!

Декабристский союз угодил в арестанты.

Чернышевский  был там и Народная Воля, 

А теперь вот и нам, а теперь вот и нам

Эта выпала доля.

                                 Перед этапом. 1966 г.


 


 

                                  Люсе Климановой.

                        Не грусти. Промчатся злые годы.

                        Срок  судьбой  отмеренный  пройдет.

                        Снова будут песни и походы

                        И над лесом      звезд ночной полет.

                        Через реки,  через  перевалы 

                         Нас сведут   когда-нибудь пути. 

                         И поднимем тост  мы,  как  бывало: 

                        "Чтобы смерть нас не могла   найти!"

                                               28    декабря 1965 г.


Лагерное.

 

 


     *    *    *

Юбилей! О юбилее

Рассужденья, разговоры...   

За "Амнистию" болеют

И политики, и воры.

Рассуждают инвалиды,  

Предрекая судьбы наши,

Как  ракеты  на орбиты

Запускаются параши

Говорят, что всю Европу

Мы волнуем   чрезвычайно 

 

 Быть  Указу!  – только б стропы

 Не запутались случайно.

 Не запутались бы  стропы,  

 Не  задрались бы  евреи, 

 Не  попал  бы  репей в жопу

 Режиссерам юбилея.

 Юбилей! О юбилее

 Рассужденья, разговоры...

 Свежей известью белеют

 Подновленные заборы.        1967г. 


 

К этому стиху надо дать некоторые объяснения:  параши" -  1. бачки  для      оправки   естественных  надобностей, устанавливаемые в камерах.  2. Слухи.

 "Запутавшиеся стропы"    официальное   объяснение  гибели экипажа    космического   корабля, запущенного   в   преддверии юбилея.; "задравшиеся  евреи"    намек  на  шестидневную  войну (летом 1967 г.). 


 

    


            *   *   *

Прожектора, колючка, вышки,

Собачий   лай   издалека.  

И   мы, вчерашние   мальчишки 

Политзека, политзека.

 

Когда в  ночи  темно  и душно

И не  дает уснуть тоска

Оружье  наше    наша дружба,

Политзека, политзека

 

 

 

Наш быт совсем не из приятных

И  доля  наша  нелегка,  

Но   мы   не  повернем  обратно,

Политзека, политзека.

 

Пускай о  нас  никто  не  знает 

И  маловато  нас  пока,

Сегодня на переднем крае

Политзека, политзека.

                       11 л/о. Явас. 1966 г.



 

 


    

 

 

 


 

 Ю.Даниэлю.

 


Громады  глыб  лежат веками

И ждут, вцепившись в складки скал,

Когда сорвется первый камень,

Чтобы начать Большой Обвал.

Еще ничем не знаменитый,

Лежит он где-то, мал и тих

Кусок обычного гранита,

Неотличимый от других.


                             

                               Но дрогнет  твердь  под  небесами,

                               Когда, назначенный судьбой,

                               Рванется  в бездну  первый  камень,

                               Лавину, двинув за собой.

                                             17л/о, Озерный. 1967г.

 


 


                                                Примазавшимся.

 


Они  приносят  на арену

Свои изящные манеры

Они желают непременно

Немного поиграть в тореро

 

Но бык ногами землю роет,

Но бык рогами воздух  чертит.

И отрезвляются герои,

Подумав о возможной смерти

 


                                      А отрезвясь, меняют позу, 

                                      И зарабатывают лавры

                                      На воспевании навоза

                                      И гениталий Минотавра.

                                                     Озерный.1968г

 


ДОЧКЕ.

(Все четыре стихотворения  написаны в ПКТ на 17-а  л/о.1967г).


               *    *    *

За окошком снег глубокий,

На  снегу сидят сороки. 

Смотрят в камеру* ко мне

Сквозь  решетку**  на  окне,  

Говорит одна другой:

"Это что за зверь   такой?"   

Отвечает ей другая:

"Я зверей таких не знаю.

Не медведь и не енот,

И не заяц, и не крот.

Не похож он на лису,

И на волка тоже.

Я не видела в лесу

На него похожих.  

Нет ни шерсти, ни хвоста.  

Не похож он на кота,

На корову,  на  барана,

*вариант для цензора : "комнату"

                                             

На собаку,  на свинью.

Этот зверь какой-то странный,         

Я его не   узнаю".                                

Призадумалась тогда                         

Первая  сорока:                                    

"Очевидно  он  сюда  

Прибыл  издалека. 

Может  быть из Аргентины? 

Или Антарктиды?

На огромного пингвина

Он похож по виду."

Солнце спряталось за ели 

И сороки улетели. 

А с утра трещат опять, 

Топчут  снег глубокий,

Ничего вам не понять,

            Глупые  сороки.

**--------     "узоры"


 



 

Колыбельная.

Спи,  дочурка,  спи,  Маринка,

Закрывай  глаза.

Засыпает на картинке

Старая  коза

 

Спят веселые козлята –  

Дружная семья.

Серый волк ушел  куда-то 

В дальние края.

 

Спят на   Марсе   марсиане

Странные на вид.

В  Ледовитом океане

Засыпает кит.

 

Под усталый вой метели

Словно  на  кровать,

 

 

Дед-Мороз за синей елью

Завалился спать.

 

Засыпай,  моя отрада, 

Солнышко мое., 

Дремлет в клетках зоосада

Всякое зверье.

 

Спит лиса,  уткнувши  в  лапы

Нос холодный свой.*

Где-то  спит маришкин папа… 

В лагерях отбой.

 

Прим.: вариант  для   цензуры:

* “Мордочку  свою./

Где-то спит маришкин папа... / Баюшки-баю”.


 


*    *    *

На полу                              

В углу 

Дыра. 

В ней – мышиная нора

Приглашаю

Мышку в гости,

Предлагаю

Рыбьи кости.

Возле норки на виду

Корки хлебные  кладу.

А  потом  нельзя  скрипеть,

Разговаривать  и  петь,

         

 

 

 

Считалка

 На   волну  луна упала.                        

 Медным колоколом   стала

 Вдруг раздался

 Громкий звон.

 Кто  попался

 Выйди   вон!

 

 

 

       И по  камере* шагать

       Чтобы гостя не  пугать.

       Если тихо до поры,

       Мышка  выйдет из норы.

       Понюхает немножко

       Не прячется ли кошка,

       А  потом  сухую  корку

       На обед потащит в норку.

       Рад  я  гостю  моему –

       Очень скучно одному.

       Я  хочу  с ней поиграть,

       А она  спешит удрать.

  Прим.: вариант  для   цензуры:. "комнате"

 

 


                  *    *    *            


Мы проходим зоной по пятеркам

Каждый день в  один  и  тот же час,  

Старшина в защитной гимнастерке, 

Как рабочий скот, считает нас.

 

Мы идем, как будто так и надо,

Подчиняясь правилам игры,

Только прячем  в  рукава  бушлатов

Контрабанду тлеющей махры*

Счет окончен. Можно расходиться.

Но, однако, странная игра –

Над запреткой, словно над границей,

Не уснут солдаты до утра.

 

Нас шмонают истово и  часто, 

В  каждую бумажку  сунут нос. 

В кабинетах важное начальство

Нами занимается всерьез


                                    

                                     Может это вовсе не по праву,

                                     Может мы совсем  не  так  сильны,

                                     Но и  мы всерьез  приемлем  славу 

                                     И  удел враждебной стороны.

                                                                                      1968 г.

*   В свое время Даниэль утверждал, что эти две строчки я украл у него, когда         и откуда, – не помню.         



Новогодние поздравления

          к   1969 г.

Юлию Даниэлю.          

Писал, писал и вот тюрьма.

Нам жаль писателя Аржака,.

Но Юлий Даниэль, однако,

Поднаберется здесь ума.

               

 

 

 

Алику Гинзбургу.

Он за героя стоял стеной,

На стену лез в журналистском раже.

Когда в тюрьму угодил герой –

Геройский автор полез туда же.



                             Юре Галанскову.

                            Готов к дороге длинной,

                                           Готов немедля в схватку.

                                           Готов служить причиной

                                           Любому беспорядку.

                                           Готов ругаться матом,

                                           Готов к сиянью славы.

                                           Готов себя в дебатах

                                        Признать всецело правым.

 


Владимирская тюрьма.


 

ОДИН ЗЕКА...

Один зека                                           

Пришел  в  ЦК,                                

Он зол был и ретив.            

Свою   вину    он    отрицал,          

Свое начальство – порицал,

А это – рецидив.

Начальству  не  нужны морали,        

А зеку нужен был  урок –

Его  опять  арестовали

И намотали новый срок.,

Зек безусловно виноват –

Свалял он дурака –

Не захватив с собой гранат,

Зачем идти в ЦК ?!

                      Владимир. 1970г.

 
 
 

 

 
МАРШ СТУКАЧЕЙ

И академики,  и плотники,

 Но  кроме службы основной,

 Еще внештатные работники   

.Организации одной...          

 Мы не украшены мундирами,

 Не щеголяем   мы   в   строю,

 Но регулярно информируем      

 Организацию сию.

 Мы чтим свою организацию,

 И это сущее вранье,

 Что при удобной ситуации   

 Продать готовы и ее.

 Мы патриоты, ясно каждому,

 С  крамолой  мы  ведем  борьбу!       

 А  несознательные  граждане                                                              

 Желают видеть нас в гробу.

                  Владимир.1971г


Считалка для взрослых.

 

Раз, два, три, четыре, пять –

Вышли зеки погулять.

 

Ежедневно по закону

Мы гуляем по загону.

Раз, два, три, четыре, пять –

Можно солнце увидать.

 

Пять шагов загон длины

От стены и до стены.

Раз, два, три, четыре, пять

 

                               

Раздается окрик гулко:

“Баста!”– кончена прогулка.

Раз, два, три, четыре, пять –

Завтра выведут опять.

 

Возвратился зек  домой 

Злой, но все-таки живой. 

Раз, два, три, четыре, пять –

Можно снова начинать

                                1970 г.

 


Можно ноги поразмять

 

Сонет

 


Еще одно свиданье позади.

А за окном осенние дожди,

А за окном три долгие зимы

За стенами  владимирской тюрьмы.

 

Сюда  приводят разные пути. 

Но я не грабил  и  не  воровал, 

Не  бил  ножом  по  пьянке  наповал 

Ты за разлуку строго  не суди.

 

 

 

Здесь каждый день берут, как перевал.

Натянут нерв, как альпинистский шнур.

Здесь  каждое  свидание – привал                        И каждая открытка  – перекур.

            

Вот так мы и  проходим  свой  маршрут.

Пишите письма – здесь их очень ждут.

.                                  Владимир  1969

 

 


Экскурс в историю.

 

 


Цари Иваны да Петры,                   

Их деды и отцы

Вели  с  адамовой поры

Россию  под уздцы.                                  

Дорога -  гроб. 

Хозяин  крут

И не всегда тверез.

А потому считался кнут                            

Надежней, чем овес.

        .  .  .

Но, наконец,  пришла  пора –

Царей прогнали со двора.

         .  .  .

Клубились тучи грозовые

И  Ленин  на  броневике

Отважно предложил России

Приобрести кота в мешке.

Россия после царской ласки

Еще в рассудок не пришла,

А потому,  не без  опаски,  Решилась…  и приобрела

                             

           .  .  .                      

Но путь вперед тернистый

К тому ж “мужик-дурак”

Затеи коммунистов

Не мог понять никак.

Чтоб управлять без риска

В  кромешной  этой тьме,

Пришлось вернуться к сыску,                                Казарме  и тюрьме.

Речисты  и  плечисты,

На вверенных постах

Трудились   коммунисты

Противнику на страх.

И страх явился быстро

Кого ни расспроси,

Боятся коммунистов

Отныне на Руси.

               Владимир.1970г.



 

 

 


Туристская.


Веселая картина,

Прекрасная игра:

Поют про бригантину

Ребята у костра.

 

Про подвиги и славу,

Про дальние моря…

(А за колючкой ржавой

Притихли лагеря).

 

Про горные вершины

Под шапкой снеговой…

 (Гремят бронемашины

По пражской мостовой).

 

Кому-то надоело,

Кого-то где-то бьют

А им какое дело

Они себе поют…

 


                                               Лихие патриоты,

                                               Отчаянный народ –

                                               У них одна забота,

                                               И нет других забот.

                                                                  1970 г.

 

 


*    *    *

Не хулиганим, не бунтуем,

Крамольных песен не поем

И ежедневно рапортуем,

 

Что мы мол в камере вдвоем.

Подъем – встаем, 

Отбой –  по  койкам ,– 

Всему  положен  свой  черед

                     

И видим сны такие только,

Какие видит  весь народ. 

Так и  живем, не  без  расчета,

 

Что, оценивши   нас  сполна, 

Начальство  на  доске почета

Напишет наши имена!

            Владимир. 1969г. 


 

 

 

––––––––––––––––––-

Когда-то, много лет назад,  увидев в газете, очередное упоминание Сталина, я   сочинил  это стихотворение. Тогда мне самому показалось, что я хватил лишку. Сегодня, эти стихи стали гораздо актуальнее

 


              *  *  *


Грохочут бубны, барабаны,

Фанфара хриплая гудит...

Камлают старые шаманы,

Шаманят новые вожди.

 

Какой экстаз, какие крики,

Какое жуткое вытье:

"Восстань, Великий из великих!

Да придет царствие твое!"

 

И кажется невероятным,

Чтобы опять явился в свет

Тот, похороненный двукратно,

Давно истлевший людоед 

 

Но барабаны бьют, однако,

И оголтелая орда

Зовет из гроба вурдалака

И пляшет с пеною у рта.

Владимир  1971 г.


 


 

 

Размышления над некрологом.

                                                                          


Нам сообщили утром рано

По эфиру и с экрана:

“Ныне умер имя рек.

Был он дельный человек”.

Он еще молокососом

На друзей писал доносы

И за то, что был прохвост

Получил высокий пост.

Был на съездах делегатом,

Был “народным” депутатом.

От шампанского и баб

Организм его ослаб.

 

Смерть, она, известно, дура

Что ей номенклатура!

Вышли сроки, пробил час

Имя рек покинул нас.

Вышли свежие газеты –

В рамках траурных портреты:

Имя рек глядит на нас,

Величав и толстомяс.

Безответственное тело

В крематории сгорело,

А его высокий пост

Получил другой прохвост.

             Владимир.1971


 

 


 


 

 

 

 

 

 

 
 
“Последнее слово” написано задним числом для моего соседа по камере, осужденного по ст. 64 УК РСФСР, которая включала в  положение  “бегство за границу или отказ возвратиться в СССР“ и предполагала наказание вплоть до смертной казни.
 

Я осознал свою вину –

Я виноват всерьез:

Хотел покинуть я страну,

Где родился и рос.

Где материнским молоком

Поил меня народ.

А я хотел бежать тайком

От эдаких щедрот.

Но, если б я сумел бежать,

Но, если б он сумел бежать,

Но, если б все могли бежать,

Не ведая преград,

То кто же стал бы содержать

Партийный аппарат?

Кто возводил бы им дворцы

И дрался на войне?

Погибли б с голода “отцы“

Одни в пустой стране.

Поступка своего позор

Я осознал вполне.

Скорее требуй прокурор

Суровой кары мне!


                                                                                  Владимир 1972 г.

ПЕРЕВОДЫ.

В изоляторе КГБ  в  1965  году  мне попалось    несколько   японских   стихотворений   с   русской транскрипцией и подстрочным переводом    "Путевых  заметках" Крестовского).  Позднее  во  Владимирской  тюрьме  в  каком-то журнале я прочел подстрочник Теодоракиса тоже с транскрипцией. Украинские   стихи   переводил,   пользуясь   текстом,  где-то опубликованным.

 

                                        С японского.

1.

Без нашей любви

Не  пришлось бы отведать

Удивительный

Горько-сладкий напиток,

Который пьем мы теперь.

 (Народное)

3.

Не надо грустить

От любви безответной.

Стебель с шипами

Дарит весенней порой

Ароматные розы.

(Народное)

2.

Средь бурой волны

Можно корабль удержать

Якорем цепким;

Способов нет удержать

Порывы нашей любви.

(Народное)

4.

Вернувшись домой

После долгой разлуки

Цветов аромат

Ты услышишь знакомый.

Сердца лишь изменятся.

(Ки-но Цураюки)

 

   .

                                  5.   Меняет свой вид

                                        И цветы,  распускаясь.

                                        Ими любуясь

                                        Не  удивляйся  тому,

                                        Что мы тоже стареем.

(Оно-но Комати)  

 Следственный изолятор КГБ   1965 г .

                                                                     

                                О. Олесь.

                                         Ты не пришла…

                             Ты не пришла в вечерний час.

                             И день скончался бесполезно,

                             И без тебя закат погас

                             И солнце закатилось в бездну.  

                             Ты не пришла в вечерний час.

 

                             Тебя, казалось, ждало море,

                             И  все  не гасли склоны гор,

                             Блуждая в сумрачном просторе,

                             Напрасно их прощальный взор

                             Искал тебя и ждал на море.

 

                             Ты не пришла в вечерний час.

                             Печально солнце попрощалось

                             И грустно,   грустно  день  погас.

                             Кого-то сердце не дождалось,

                             Кого-то нет в вечерний час.      

                                             Владимир.  апр.1968г.

 

 

                                              Из М.Рыльского.

                        ("Трое в одной лодке, не  считая,  собаки").

 

                                Привязан  челн,  гореть пора костру.

                                Намокли сухари, и сахар вымок тоже.

                                И путники унять не  могут  дрожи,

                                Как лист осенний на сыром ветру.

 

                                Но не беда, друзья, немножечко  терпенья,

                                Да острое  словцо,  да виски по глотку.

                                Скулит Монморанси – поймем  его  тоску,

                                Но  нам-то что? Ведь мы – разумные творенья.

 

                                Мы груза лишнего не взяли в путь-дорогу:

                                От голода – еда, от жажды – есть немного,

                                Коробка табаку, две-три любимых книги,

                                А наше все вокруг: деревья и вода, 

 

                                И легкий плеск волны,  и облаков стада,

                                И леса тихий шум, и резвых чаек крики.

                                                         Владимир .  окт.1970г

 

 

 

 

 

 

Из Теодоракиса.

 


Три жизни дано мне было.

Над ними клубились тучи,

Их бурями леденило

И било пургой колючей.

 

Один на один с драконом

Остался  в пещерном  мраке.

В руке моей меч каленый,

И  сердце  полно отваги

 

В объятьях дракона стисну

Сломаю дракону шею.

И выброшу вон из жизни –

Три жизни ведь я имею.

 

Я жизнями не  играю –

Одна – испытанье в бедах,

Для страсти дана другая

И третья –  для победы.

                         Владимир.1971


СОБАКА В ФОЛЬКЛОРЕ И ИСТОРИИ.

Автореферат    диссертации  на соискание очень ученой степени. 

 

Собака в      русском фольклоре занимает особое место, причем устойчивые словосочетания, связанные с собакой, до сих пор почти не поддавались объяснению. Ниже мы попытаемся проанализировать этот богатейший материал.

                                                  * * *

     Очевидно, что  собака в глубокой древности была культовым животным.  Тот,  кто "съел  собаку"  становился  причастным  к некоему  сакральному  таинству.  Об  этом  же  свидетельствует выражение "насобачился". Ритуальное убийство собаки служителем культа  упоминается  в  известном  памятнике      попа была собака".

     Поскольку христианам  была  непонятна языческая мотивация события,  в памятнике появился эпизод похищения собакой  мяса, однако   обряд   захоронения   собаки   ("убил   и  закопал"), торжественность этого обряда ("и надпись написал")  говорит  о несомненно сакральном значении убийства.  Хорошо известно, что в те далекие времена письменность использовалась исключительно в  культовых  целях,  а  грамотность  была  достоянием  только жреческой  верхушки,  поэтому  знать,  "где   собака   зарыта" (очевидно, не вся собака, а остатки от обрядовой трапезы") могли опять-таки только посвященные.

     Ритуальное убийство   собак,   естественно   предполагало охрану их во всех остальных случаях,  "вешать всех  собак"  на кого-либо   означало   обвинять  человека  в  самых  тяжелых преступлениях, взваливать на него вину за всех погибших и попавших собак. Поэтому и велико было число "собак не резанных" в древности. Желая добра, человека отдавали под покровительство сверхъестественных сил – "пес  с  тобой".  Собачьему лаю придавалось такое же значение, как и стихийным явлениям: "собака лает –  ветер носит".

                     * * *

     Культ собаки,  очевидно,  не  был  на   Руси   автохтонным. Вероятнее всего он пришел с запада:  "немец-перец-колбаса съел собаку без хвоста”.  Но, судя по всему, не Германия была  родиной этого   культа  и  слово  "немец"  здесь  следует  понимать  в расширенном смысле –  иностранец вообще.

     Культ собаки следует отнести к территории Галлии ("собака на Сене").  По свидетельству Маяковского известно,  что даже в X   веке  представители  старинного  французского  дворянства возводили к собаке свои родословные ("сукин сын Дантес”).

     Несомненно, что  в  Галлию  культ  собаки  попал из Рима, возможно  вместе  с  легионами  Цезаря  (см.  его  "Записки  о галльской войне).

     Отсюда множество латинизмов,  связанных с одной стороны с собакой, а с другой – с культом. "Доминиканцы" – господни псы, "канцеллярия",  (канцелярия) – собачья  клетка,  место,  где содержалась  собака и где принимались наиболее важные решения (лат. “canis” – собака; “cellula”– клетка). Безусловно,  с  культом  собаки  связано  происхождение   танца "кан-кан".

     В Древнем  Риме  собака,  как  известно,  была  священным животным Дианы – богини Луны, о чем свидетельствует устойчивая связь собаки с луной,  рудименты которой проявились  на  иной, далекой от Рима, славянской почве: "выть, как собака на луну", "давай с тобой повоем при луне на тихую бесшумную природу".

     Однако на  Руси  культ  собаки  был значительно расширен. Несомненно  основанными  на  фольклоре  являются   бессмертные строки  Маяковского –"даже если пара луж,  в лужах сотня солнц ярится (!!).  Это не собачья глушь,  а собачкина столица".  Не случайно выбранный  поэтом глагол  "ярится" снова переносит нас в седую древность, связывая   собачью   столицу   с   древнеславянским    культом Ярилы-солнца.

     Кроме космического  значения  культ  собаки  приобрел   у славян  так  же  и  тантрический оттенок.  "Любит,  как собака палку",  всем известно,  что палка  у  всех  народов  является центральным фаллическим символом  (ср. "бросить палку"). 

                                                   * * *

     Крещение Руси не уничтожило окончательно  культа  собаки. Ни  разгул церковного мракобесия,  ни переселения народов,  ни войны и прочие катаклизмы (см.  у Блока "пес голодный позади") не   могли   вытравить   из  народного  сознания  образ  этого благородного животного.

     В народных   песнях   и  пословицах,  в  народных  играх, восходящих ко временам язычества (см.  у Пушкина:  "Вот бегает дворовый  мальчик, в  салазки  Жучку  посадив,  себя  в  коня преобразив...")  народ  пронес  через   века   свою   веру   в таинственную силу собаки.

     Собачий жир на Руси был эквивалентом  "всеобщей  панацеи" западных алхимиков.  (И сейчас еще, в отдаленных от современной цивилизации  местах,  поют:   "реп-шнур   веревочка,   реп-шнур веревочка,  веревка в узлы вяжется,  а альпинисточки по скалам шляются, собачьим жиром мажутся").

     Вера во  всемогущество собаки была настолько крепка,  что государство во время серьезных потрясений вынуждено было брать ее на вооружение. Вспомним "собачьи головы" у опричников Иоанна IV,  опричников,  которых Олеарий называл не иначе  как  Kanis Gloria   Bona   (добрые,   славные  собачки).  Интересно,  что производная  отсюда   аббревиатура   сохранилась   и   позднее. Непреклонность опричников, их верность традициям зафиксирована народом в пословице "черного кобеля не отмоешь  добела".  Судя по всему, собачья голова играла большую роль в символике народа и до XV века. Еще Марко Поло сообщает о  живущих  на  востоке  людях  с   собачьими   головами. Наоборот,   жители   Ханьской   империи  сравнительно  недавно называли этим  именем  ("гоу  хоу")  своих  западных  соседей. Комплексные  исследования  источников  позволяет  сравнительно узко локализовать район распространения этого символа.

                                                  * * *

     Спорадическое обращение  к  культу  собаки,  однако,   не исключало,  как  уже  было  сказано,  гонений на этот культ со стороны  церковников.  Дискредитируя   обряды,   связанные   с жертвоприношениями собаки, церковная пропаганда ввела в оборот выражения типа "псу под хвост",  "собачья  радость"  (наиболее дешевый и наименее питательный сорт колбасы, который, конечно, не  мог  обрадовать  собаку,  являвшуюся   объектом   культа). Одиозное   значение   приобрели  выражения:  "выкобениваться", "тварь пушистая",  "собачий характер" и т.п. Наконец, как было уже  сказано,  церковники  обвинили некую собаку в краже мяса. Весь фольклорный материал,  связанный с собакой,  отныне  стал именоваться "чушью собачьей".

 

                                                  *  *  *    

      Прошли годы. Давно кануло в Лету всесилие церкви . В наши дни уважение   к   собаке, освобожденное  от мистического налета язычества,  является уже непреложным   фактом.   Посмертно   реабилитирована    собака, оклеветанная попом.  Большими тиражами выпускается литература, посвященная собакам (убедительно доказано,  что  очерк  "Муму" посвящен собаке,  а не проблеме повышения удоев).  Значительно поднялась цена на вышеупомянутую  колбасу,  выпускаются  новые сорта   сигарет:  "Друг",  "Делегатские",  "Лайка".  В  городе Колтуши  по  проекту  архитектора  Эль  Регистана   установлен памятник   собаке   "Джульбарс"  (см. БСЭ  ст.  "Монументальная пропаганда"),  наконец,  собаки Лайка, Белка и Стрелка вышли в космос,  развеяв своим лаем злобные измышления наших недругов.  

 

     Литература, не указанная в основном тексте: 

1.Палтонов С. Амхарский эквивалент глагола "ссучиться". ИАН N 13. 1878.

2.Пельше А.Я. Динамика поголовья собак в Прибалтике. Рига.1965.

3.Труды кинологического   института  им.  Малюты Скуратова.  М.1937.

4.Фиг. Н.Я. Сравнительная   этимология топонимов "Канев" и "Канин нос". Киiв.  19565.

5."Vollkatalog Hundesnamen" (полный каталог собачьих имен ). Berlin. VerlagStasi”.1947.

 

       “Гоу-хоу“– собачьи головы. Так во время культурной революции хунвейбины называли своих противников, в том числе и граждан СССР.

        Этот текст я открыто вывез из тюрьмы. Что означает слово

 “аббревиатура”  цензор  очевидно не понял.

                                                                       Владимирская тюрьма, сент.1969.  

Луга.

                 *   *   *

        

Когда наскучит ерунда

Обыденных забот –

Рюкзак на плечи и айда,

Ребята, – в турпоход.

 

Гитара тренькает не зря –

Дороги впереди.

Волнуют дальние моря

Тельняшку на груди

Бежим из душных городов,

От пыльной суеты,

И под колеса поездов 

Бросаются мосты.

 

Билет туда, билет сюда –

Горит зеленый свет.

Но есть другие поезда, –

Для них возврата нет.


 

                                 Они несутся, напролом ..

                                 Как будто с высоты,

                                 И под последним колесом

                                 Взрываются мосты.              

                                                        Луга. 1980 г.

 

 

Песенка, которую напевают советские генералы, глядя на карту мира.

                               

                     В советских  сейфах золота – навалом!

                     Интеллигентны  наши  атташе. 

                     Мы  в Токио  купили генерала. 

                     Французы!  Голосуйте за   Марше!

 

                      Нас любят в Будапеште, любят в Праге,

                      В Кабуле полюбили нас уже. 

                      Мы всем покажем, где зимуют  раки.

                      Французы! Голосуйте за Марше!

 

                      Любезней, чем нацистов при Петене, 

                      Нас Мариана  встретит  в неглиже.

                      ГУЛАГ  откроет  филиал   на   Сене.

                      Французы! Голосуйте за Марше!

                                                                Луга.  1980г.


                                               Булату Окуджаве.

                                        А ваше дело свято –

                                        Рассветы впереди

                                        Не вечно время холоду и мраку.

                                        А вместо автомата –

                                        Гитара на груди,

                                        И все-таки вы с нею как в атаку.

 

                                        Проносит ветер тучи.

                                        Храпят перед зарей

                                        Атаку чуя, боевые кони.

                                        А струны не колючка,

                                        Но все-таки порой

                                        От них кровоточат у вас ладони 

 

                                        Не дедам и не внукам –

                                        Самим держать ответ.

                                        Кружит магнитофонная кассета…

                                        Кружит слепая вьюга.

                                        Но есть тепло и свет.

                                        И все-таки вращается планета.

                                                                                   Луга, 1984.

 

 ПЕРЕВОД С ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО.

                                                                                               


Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына.

Был приглашен Ахиллес знатною дамой к себе.

Меч позабыв, взяв цветы, поступь свою он направил

К вилле ее, где его сладкая встреча ждала.

Где ему знать, что не все в этом мире Эроту подвластно.

Где ему знать, как политики хитрые воду мутят.

В воду его окунул, оказавшийся дома, муж этой дамы.

Затем, мокрый до нитки, он страже попался дозорной.

Прав оказался  Оракул Дельфийский, изрекший однажды прилюдно:

"Ахилл, ты не прав, попытавшись

Правой рукою дотронуться  власти публичной,

Левой же – персей чужих".

                           

Вот и мораль этой притчи:

“И у Ахиллеса можно пяту уязвимую выискать,

Коль хорошо постараться”.


     Эту оду я сочинил в честь Ельцина Б.Н. Он  только что был снят с поста первого   секретаря   московского   горкома    КПСС. Появившись  в  районе правительственных дач с букетом цветов, он каким-то образом оказался  в  канале,  откуда  его, мокрого, вытащила  милиция.  Эпизод   широко   освещался   СМИ.  Было подозрение,  что  это –  провокация  против  политика,   который стремительно  набирал  популярность.  Я предложил свою версию случившегося.

                                   Луга.    сент.1989 г.


Размышления о смысле жизни.                                                                                    

Как-то по дороге бежала собака,

Весело при этом махая хвостом.

(Присказка все это, а сказка, однако,

  Как и полагается, будет потом.)

 

 Так она бежала без цели и смысла.

Хвост ее, когда-то пушистый, облез,

Морда поседела и ухо обвисло,

К сексуальной жизни пропал интерес.

Если бы, однако, училась собака

Охранять границу, гонять соболей,

В цирке выступать для всеобщего блага,

Жизнь ее была бы куда веселей.

 

Если б, да кабы… Но, конечно, прекрасно,

Задирая ногу у всяких преград,

Знать, что это делаешь ты не напрасно,

Оставляя правнукам свой аромат.

.

 Как-то по дороге бежала собака…

                                        … … … … … … … … … … … …

                                                                     Луга. 28. 12. 1992.             

 

ИЗ ПОСЛЕДНИХ РАБОТ:

 

 «Вредительство»

1. История слова.

        

Слово «вредитель» зафиксировано впервые в русско-немецком словаре Ф. Гельтергофа «Русский Целлариус», изданном в 1771 г. (Словарь современного русского литературного языка. Л. 1951. т. 2. С. 302).

Употреблял его Радищев («Проект Гражданского Уложения» (1801).

« ... и если наказанием вредителя сей приведен будет в несостояние удовлетворить за причиненной им вред, то обязано удовлетворением все общество». Если убыток «произойдет виною самого вредящего, в сем последнем случае вредитель ответствовать должен».  http://www.rvb.ru/18vek/radishchev/01text/vol_3/04legal/053.htm

Найдено  по «Национальному корпусу русского языка». Стр. 9.

http://ruscorpora.ru/search-main.html

В словаре Даля:  «вредчик, вредун, вредник, вредитель» – вредный, вредоносный человек».

В обратном переводе с английского (Полный русско-английский словарь. Берлин 1924.) «вредитель» – это тот, кто ломает, оскорбляет, обижает, наносит ущерб. Как видим ничего инфернального в слове «вредитель» еще не было.

На белорусском языке «вредитель» - «шкодник». Примеры из Белорусско-Русского  словаря (1929 г. Менск.): «такi шкоднiк – лезя да лезя у садок», «кошка нашкодила».

В энциклопедии Брокгауза и Ефрона слова «вредительство» нет вообще, слово «вредитель» упоминается единожды: «вредитель чайного куста». Речь идет о каком-то грибке.

Во 2-м томе Малой Советской энциклопедии (с. 303), изданном в 1929 г., слово «вредитель» имеет два значения:

1. Различные животные насекомые, грызуны, вредящие сельскому хозяйству.

2. Люди, действия которых направлены на подрыв хозяйственного благополучия Советской страны (см. «контрреволюционные преступления»).

Составитель толкового словаря, Д.Н. Ушаков, в статье «словоупотребление» поясняет:

«СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЕ (книжн.). Употребление в речи слова в том или ином значении» и приводит пример: «В новейшем словоупотреблении слово «вредитель» означает не только вредное насекомое, но и врага народа». (Толковый словарь русского языка. Под ред. Д. Н. Ушакова. М. 1940 Т.4).

Отсюда следует, что слово «вредитель», в смысле «каверзник» употреблялось в двадцатые годы гораздо реже, чем «вредитель сельскохозяйственный».

 

1. Шахтинское дело.

Когда и как появилось это, второе, значение?

 В 1928 г. было объявлено знаменитое «Шахтинское дело». На, так называемом, Шахтинском процессе судили группу инженеров из г. Шахты, которые обвинялись в контрреволюционных преступлениях. О Шахтинском деле смотри: http://www.shakhter.ru/?Sh21_page 

http://www.rusarchives.ru/publication/politbyuro.shtml .

 

Еще до начала не только самого процесса, но даже и следствия были осуществлены некоторые предварительные меры. Далее я обращаюсь к хронологии этого процесса.

 

     1927 г.     В постановление ЦИК «О контрреволюционных преступлениях». От  25. 2. 27 слов «вредитель», «вредительство» нет.

Есть слова: «саботаж», «подрыв промышленности», «бесхозяйственность», «выпуск недоброкачественной продукции», «нарушение стандартов». (Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917 – 1952 гг. С.222).

24 марта 1927 г. издается  секретный  приказ  ОГПУ, предписывающий – «Приравнять небрежность как должностных, так и прочих лиц, в результате халатности которых имелись разрушения, взрывы, пожары и прочие вредительские акты... к государственным преступлениям...»      31 марта  Политбюро ВКП(б) утверждает его.   ..."    (См.: Лубянка: Сталин и ВЧК- ГПУ - ОГПУ- НКВД… С. 127).

       13-14 июня  в Шахтинске производятся  первые аресты.

       В «Популярном политическом словаре» 1927 г. статьи «вредитель» нет.

      1928 г.            Март.    Объявлено о Шахтинском деле.

       Апрель 6—11 проходит объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). На этом пленуме все говорили о вредителях. Сталин: «Пять лет эта контрреволюционная группа спецов совершала вредительство в нашей промышленности, взрывая котлы, разрушая турбины и т. д.».  

        Май.      Начало процесса над «вредителями». С той поры слово «вредитель» получило в СССР самое широкое распространение.

В «Политическом словаре» 1928 г. слово «вредитель» упомянуто только в статье «Шахтинское дело».

 

     1933 г.     14 марта «ЦИК Союза разъясняет, что предоставление ОГПУ ... права рассмотрения на ... коллегии  ОГПУ дел по диверсиям, ... и прочим видам вредительств ... должно проводиться с особой строгостью».  (Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917 – 1952 гг. С. 339). После этого слово «вредительство» попадает в УК СССР и союзных республик.

Статья «вредительство» появляется в «Уральской Советской энциклопедии». (Сдано в набор 20.11. 1932 г.).

 

 

     1938 г. «Закон о государственных преступлениях непосредственно указывает на контрреволюционную цель, т.е. прямой контрреволюционный умысел. Верховный суд СССР своими разъяснениями ряда статей «Положения о государственных преступлениях» расширил и субъективные стороны состава экономических преступлений (вредительства), указав на то, что субъективную цель можно определить как эвентуальный контрреволюционный умысел». Государственные преступления. М. 1938.

 

    Такова политическая история слов – «вредительство», «вредитель».

 

2. Лингвистический термин.

Пропп писал свою работу много лет. С результатами ее он знакомил Б.М. Эйхенбаума, ВМ. Жимуринского, Д.К. Зеленина, С.М. Ольденбурга, Л.Я Штренберга.

12 февраля 1926 г. в секции «Живой старины» в Сказочной комиссии В.Я. Пропп читает доклад – «Морфология русской народной сказки» .

http://kizhi.karelia.ru/specialist/pub/library/rjabinin2007/5_folk/ivanova_t.htm

    После предисловия к первому изданию В.Я. Пропп поставил дату:«1 Июля 1927 г.».

На титульном листе 1 издания «Морфологии сказки» значится: «Книга была напечатана по распоряжению Отдела Словесных Искусств.  30 ноября 1927 г.».

2. Частота упоминания слова «вредитель» (начало 20-ч годов ХХ в.).

Ниже указаны тексты, на которых я провел проверку употребления слов «вредитель», «вредительство». После названия произведения указывается год издания, затем приблизительное количество слов в данном тексте и наличие (или отсутствие) искомых слов.

Подсчет я проводил, подсчитывая количество слов (включая предлоги и союзы) в одной строке (усредняя показания нескольких подсчетов), и умножая на количество строк на странице и количество страниц в тексте. Для подсчета я пользовался печатными изданиями.

 

1.И. Бабель. «Конармия». 1924.   50 000. Нет.

http://militera.lib.ru/prose/russian/babel/05.html

 

2. Булгаков М. «Собачье сердце». 1925. 35 000. Нет.

Повесть непогашенной луны. 1926. 12 000. Нет.

http://lib.ru/PILXNQK/luna.txt

 

3. Вересаев В. «Пушкин в жизни». 1927. 190 000. Нет.

http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0130.shtml

 

4.Горький М. Мои университеты. 1910 – 1923. 25 000. Нет.

http://readr.ru/maksim-gorkiy-moi-universiteti.html

 

5. Есенин С. «Черный человек» . 1925. 800. Нет.

                    http://az.lib.ru/e/esenin_s_a/text_0060.shtml

                 «Анна Снегина». 1925. 3 000. Нет.

                  http://az.lib.ru/e/esenin_s_a/text_0020.shtml

 

6. Замятин Е. «Мы». 1920. Нет. 35 000.

http://az.lib.ru/z/zamjatin_e_i/text_0050.shtml

 

7. Зощенко М. «Рассказы и фельетоны».1923 -1928. Нет.

http://www.zoschenko.info/     25 000.

 

8. Иванов В. «Бронепоезд 14-69». 1922. 25 000. Нет.

http://www.kuchaknig.ru/show_book.php?book=107695

 

9. * Ильф И., Петров Е. Петров. Завершен январь 1928. 60 000. Один раз.

http://www.klassika.ru/read.html?proza/ilf-petrov/author12.txt&page=0

 

10. ** М. Кольцов. Фельетоны и рассказы. 1921 – 1927. 35 000. 2 раза..

           http://media.utmn.ru/library.php?book=1304

 

11.Б. Лавренев. «Сорок первый». 1924. Нет. 9 000. Нет.

http://thelib.ru/books/lavrenev_boris/sorok_perviy-read.html

 

12. Мандельштам О. «Египетская марка». 1928. 11 000. Нет.

http://lib.aldebaran.ru/author/mandelshtam_osip/mandelshtam_osip_egipetskaya_marka/mandelshtam_osip_egipetskaya_marka__0.html

 

13. Мариенгоф. А.«Роман без вранья». 1926. Нет.  30 000 слов.

http://lib.ru/RUSSLIT/MARIENGOF/roman.txt

14. Маяковский В. Поэмы. «В.И. Ленин». 1924. 40 000. Нет.

                                         http://az.lib.ru/m/majakowskij_w_w/text_0480.shtml

                                       «Хорошо!». 1927. 40 000. Нет.

                                       http://az.lib.ru/m/majakowskij_w_w/text_0600.shtml

                                   «Мое открытие Америки». 1926. 15 000. Нет.                                   http://www.geopoesia.ru/ru/travelogs/usa/mayakovskiy/ocherki/page36.html

 

15. Пастернак Б. «Повесть». 1929. 12 000. Нет.

http://bookz.ru/book.php?id=70887&n=1&p_count=5&g=classics&f=povest__103&b_name=%CF%EE%E2%E5%F1%F2%FC&a_name=%C1%EE%F0%E8%F1%20%CF%E0%F1%F2%E5%F0%ED%E0%EA&a_id=pasternak-boris

 

16. Паустовский К. «Блистающие облака». 1928. 36 000. Нет.

http://books-center.ru/libcent_qberq.html

 

17. Пильняк Б. «Голый год». 1920. Нет. 45 000.

http://lib.rus.ec/b/167283/read

Повесть непогашенной луны. 1926. 12 000. Нет.

http://lib.ru/PILXNQK/luna.txt

 

18. Платонов А. «Епифановские шлюзы». 1927. 8 000. Нет.

http://readr.ru/andrey-platonov-epifanskie-shlyuzi.html

 

19. Ремизов. А. «Крестовые сестры». 1910 – 1922. 35 000. Нет.

http://readr.ru/aleksey-remizov-krestovie-syostri.html

http://v-mayakovsky.narod.ru/horosho.htmlБруно

 

20. Толстой А. «Гадюка». 1928. 8 000. Нет.

http://az.lib.ru/t/tolstoj_a_n/text_0100.shtml

«Эмигранты». 1931. 12 000.    Нет.

http://az.lib.ru/t/tolstoj_a_n/text_0190.shtml

«Гиперболоид инженера Гарина». 63 000. Нет.

http://az.lib.ru/t/tolstoj_a_n/text_0180.shtml

Этот  роман  написан в 1926-1927 годах
     Переработан, со включением новых глав, в 1937 году.

 

21. Паустовский К. Блистающие облака. 1928. 36 000. Нет.

http://books-center.ru/libcent_qberq.html

 

22. Тынянов Ю. «Кюхля». 1926. Нет. 75 000.

http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0010.shtml

 

23. Фадеев А. «Разгром». 1926. 40 000. Нет.

http://lib.ru/RUSSLIT/FADEEW/razgrom.txt

 

24. Фурманов. Д. «Чапаев». 1920-1923 г. 70 000.

http://az.lib.ru/f/furmanow_d_a/text_0040.shtml

 

25. Эренбург И. «Лето 1925 года». 1925. 25 000.  ет.

http://readr.ru/ilya-erenburg-leto-1925-goda.html

 

26. *** Ясенский. Б. «Я жгу Париж». Конец 1927. (1934).  50 000.

http://www.modernlib.ru/books/yasenskiy_bruno/ya_zhgu_parizh/read_1/

Итого: около 900 000 слов.

 

При таком количестве слов  во всем исследованном мною корпусе слово «вредитель» встречается 4 раза, а «вредительство» один раз.

 

Предлагаю упоминание этих слов в контексте:

 

* И. Ильф, Е. Петров :

 «Третья полоса газеты, изобиловавшая заметками под скептическими заголовками: "Мало пахнет клубом", "По слабым точкам", "Хорошо и... плохо",  "Подкрутить вредителей просвещения" и "С бумажным морем пора покончить" – стала дарить читателей солнечными и бодрыми заголовками очерков Маховика: "Как строим, как живем",  "Скромный строитель" и далее, в том же духе» (гл. XIII).

 

**  М. Кольцов.

Фельетон «Цветы и социализм».1926.

«Видимо, отогреваются в хорошие времена не только цветы, но и тупые вредители их...».

Фельетон «В самоварном чаду». «Вредителям внутридомашнего быта, участникам коридорных драк и скандалов должна быть объявлена та же беспощадная борьба, что и «рыцарям улицы». Относиться к ним иначе — значит вести всю борьбу впустую». 1926.

В первом случае слово «вредитель» – метафора. Тупой начальник уподобляется вредителю растений. Во втором случае – «вредитель» – квартирный бузотер.

*** Б. Ясенский.

«Уличенный во вредительстве рабочий наотрез отказался сообщить мотивы своего преступления. На основании приговора чрезвычайной комиссии вредитель был ночью расстрелян».

Несмотря на то, что в издании (Бруно Ясенский. Избранные произведения в двух томах. М. 1957) роман помечен 1927 годом, в примечании указывается, что роман печатается по изданию 1934 года.

На русском языке он был напечатан в журнале «Роман-газета» в № 8, 1928 г. В этом издании нет слов «вредитель», «вредительство», ни даже «чрезвычайная комиссия».

 

Я полагаю, что из моего исследования можно сделать вывод о том, что это слово (в применении к человеку) к 1928 г. встречалось очень редко и случайное совпадение его одновременного появления у Проппа и агитпропа исчезающее маловероятно.

 

**

 

                   Занимательный пройдоха.

                                                           Трикстер.

 

В мифах, сказках, литературе и анекдотах самых разных народов присутствуют персонажи, в фольклористике и литературоведении называемые трикстерами.

По-английски «трикстер» (англ. trickster) – обманщик, ловкач.

Термин «трикстер» ввел американский этнограф Пол Радин в 1956 г.

«Он и недочеловек, и сверхчеловек, бестия и божество, а самая главная и бросающаяся в глаза его черта – его бессознательность...
       С другой стороны, он во многих отношениях глупее животных и постоянно попадает то в одну, то в другую нелепую ситуацию. Хотя он и не зол по-настоящему, он вытворяет самые жестокие вещи лишь из откровенной бессознательности и несвязанности»1. http://www.ec-dejavu.net/t-2/Trickster-2.html

 

В иудо-христианской традиции первый трикстер – Змей. «Змей был хитрее всех зверей полевых» (Бытие Гл.1. 3.1). (Подчеркнуто здесь и далее мною). Далее следует соблазнение Змеем Евы. Когда она и Адам съели плод с дерева «познания Добра и Зла», Адам «познал Еву, и она зачала» (4.1). Комментатор, ссылаясь на Иоанна Златоуста, замечает: «Слова принадлежали Дьяволу, который воспользовался змеем, как орудием». Чуть ли не с той поры российская власть утверждает, что голосом оппозиции всегда вещает мировая закулиса.

 

 «В плутовских историях, на карнавалах и пирах, в священных и магических обрядах или в религиозном страхе и экзальтации людей призрак Трикстера никогда не покидает мифологию – будь он в безошибочно узнаваемом или в странно изменившемся облике»2.

Образ трикстера восходит к мифам о сотворении мира.

Во многих мифологиях мироустройством занимались два персонажа (иногда братья-близнецы). Один из них – Культурный герой (К. г.) творил необходимые и полезные человеку объекты. Вместе с добыванием культурных благ и участием в мироустройстве

К. г.  выступает также борцом со стихийными природными силами, чудовищами и иноплеменниками, которые пытаются изменить установленный порядок.

К. г. как бы получает «богатырскую» миссию охраны от чудовищ местообитания людей; этиологические мифы приобретают черты героического сказания. 

            «В греческой мифологии наряду с типом К. г.– добытчика в лице Прометея, имеется  К.г. – богатырь  в лице победителя чудовищ Геракла, а также Персея, Тесея»3.

Соперник Культурного героя из-за неумения, или из озорства создавал нечто, мешающее человеку жить.

«Нарушение табу и профанирование святынь иногда имеет характер «незаинтересованного» озорства»4.

http://philologos.narod.ru/myth/heilbringer.htm

 

Прекрасной иллюстрацией на тему взаимоотношений героя и его антагониста являются картинки Жана Эффеля «Сотворение мира»5.  http://shark2005.land.ru/effel/creation/index.htm

 

            «В трикстере выпячиваются низменные инстинкты (обжорство, похотливость), ведущие его к асоциальным поступкам, например кровосмешению, присвоению семейных запасов пищи и т. д.»6.      http://lib.rus.ec/b/145471

В художественной литературе трикстеры представлены, начиная с античности: Дионис в комедии Аристофана «Лягушки», Гермес – вор и отец воров (а у Лукиана в «Разговорах богов» –  еще и сводник).

 

«Комические проделки трикстеров, связанные с одурачиванием их недальновидных антагонистов, нередко сближают классические животные сказки со сказками бытовыми, юмористическими и анекдотами»7.

 

В европейских сказках роль трикстера достается лисице, в африканских –  кролику  (см. «Сказки дядюшки Римуса» Джоэля Харриса).

 

Далее идет бесконечный ряд, начиная от героев Рабле и до Винни Пуха и далее.

Большинство литературных трикстеров имеют сходную внешность, как описываемую авторами, так и представленную иллюстраторами.  Невысокого роста, с большой головой и большим животом. Они – любители поесть и выпить, охотники до женщин. Диониса древние представляли с огромным фаллосом.

Трикстер мгновенно и спонтанно реагирует на любую ситуацию, в результате чего и оказывается победителем.

 

Происхождение образа трикстера исследователи толкуют по-разному.

Для Юнга  «трикстер есть коллективный теневой образ, воплощение всех низших черт индивидуальных характеров. А, поскольку индивидуальная тень присутствует в составе личности, коллективный образ может постоянно пользоваться ею для воссоздания себя»8.

             Леви-Строс считает, что «трикстер ... является медиатором, а потому-то в нем остается что-то от двойственной природы, которую он должен преодолеть. Отсюда двусмысленность и противоречивость его характера». Далее следует серия «последовательных посреднических (медиативных) функций: «мессия > близнецы>трикстер> двуполое существо> сиблинги> супружеская пара»9.

С Юнгом можно, в принципе, согласиться, хотя у проблемы происхождения трикстера есть и другая сторона. Что касается Леви-Строса, то его точка зрения мне непонятна и кажется совершенно надуманной.

Если уж и говорить о трикстере, как о медиаторе, то, как о медиаторе между злом и добром, между прошлым  и будущем.

На мой взгляд, трикстер представляет собой не столько реминисценции прошлого человечества, сколько представление о детском поведении человека.

«Кинотрикстер 20 в. — это своего рода новый колдун, который демонстрирует свою связь с энергиями мира. Социальные отношения и обычные порядки семьи, религии, власти, обычая то и дело оборачиваются против него ... Пророческий смысл имеет первая лента Люмьера, в которой играющий мальчишка (бессознательная гераклитовская реминисценция) обливает водой садовника ...

Противники и преследователи падают в подвалы, сваливаются с лестниц, получают удары доской по голове, удачные пинки в зад и точные попадания тортами в физиономии...

Трикстеру экрана мила и желанна гуманная цивилизованность, он хочет “быть человеком”, но он не способен на все сто процентов интегрироваться в измерение существующих человеческих ценностей.

Что ему мешает? Многозначительно то обстоятельство, что в сфере природного эроса, находящегося вне императивов Humanitas (образования, воспитания), смеховой герой от Чаплина до Мастроянни чувствует себя, как рыба в воде. Его реакции на противоположный пол элементарны, первичны, наивны. Здесь его, разумеется, также ожидают разочарования, но его природа говорит о себе вполне ясным языком»10.  

http://www.philosophy.ru/edu/ref/enc/k.html#BM90001

 

«Время это мальчик, бросающий кости, то выигрывающий, то проигрывающий»11. Поведение трикстера так же непредсказуемо, как непредсказуемо будущее для Гераклита.

Трикстер, в сущности, ведет себя как ребенок.  «При  инфантилизме отмечаются крайняя неустойчивость настроения и внимания, склонность к фантазированию, лёгкая внушаемость, обидчивость ... Суждения неглубоки и поспешны. В поведении беззаботность и легкомыслие сочетаются с эгоцентризмом, детской требовательностью»12. Отметим, что в приведенной цитате объясняется слово «инфантилизм» (заболевание), я же говорю об инфантильности, как черте характера.  Для «взрослого» такое поведение является отклонением от нормы.

Добавим сюда же детскую «прожорливость» (ребенок, естественно, по отношению к своему росту и весу ест больше, чем взрослый) и мальчишескую сексуальность – интерес к своему пенису.

 

                                         *     *     *

  

Мифологический плут – далекий предшественник «средневековых шутов, героев плутовских романов, колоритных комических персонажей в литературе Возрождения и    т. п. Мифические герои часто действуют хитростью и коварством, в силу того, что «ум» в первобытном сознании не отделен от хитрости и колдовства. Только по мере того, как в самом мифологическом сознании возникает представление о различии хитрости и ума, обмана и благородной прямоты, социальной организации и хаоса, развивается фигура мифологического плута как двойника культурного героя»13.

В средние века святые часто выступали в качестве К. г., которых как бы дублировали карнавальные персонажи.  «В раннем средневековье это приводило к странным церковным обычаям, основанным на древних сатурналиях. Они праздновались непосредственно за Рождеством, то есть в Новый год, с пением и танцами. Танцы были первоначально безвредным прыганьем и скаканьем священников, низшего духовенства и детей и проводились в церкви. На День невинных избирался епископ детей, который наряжался в одежды понтифика... К концу двенадцатого столетия танец младших дьяконов уже выродился в праздник дураков»14.

Размышления о трикстере рождают ассоциативный ряд: трикстер – карнавал – шут.

 

М.М. Бахтин отмечает, что  «на карнавале от надевания одежды наизнанку и штанов на голову и до избрания шутовских королей и пап действует одна и та же топографическая логика: переместить верх в низ, сбросить высокое и старое – готовое и завершенное – в материально-телесную преисподнюю для смерти и нового рождения (обновления). И вот все это и получило существенное отношение к времени и к социально-исторической смене ...

Серьезность в классовой культуре официальна, авторитарна, сочетается с насилием, запретами, ограничениями. В такой серьезности всегда есть элемент страха и устрашения. В средневековой серьезности этот элемент резко доминировал. Смех, напротив, предполагал преодоление страха. Не существует запретов и ограничений, созданных смехом. Власть, насилие, авторитет никогда не говорят на языке смеха»15.

http://www.philosophy.ru/library/bahtin/rable.html

            Очевидно, слово «классовой», отсылавшее читателя на советском новоязе куда-то за пределы СССР, было уступкой Бахтина идеологической цензуре, ибо цитируемая работа была написана в ссылке, куда он попал после ареста.16

           

Карнавальный шут затем превратился в персонажа при барском или королевском дворе, обязанном развлекать своего господина и его гостей.

Король и шут представляли архетипическую пару Культурного героя и Трикстера. Это, в каком-то отношении, уравнивало их, поэтому шуту дозволялось говорить то, что не позволено было придворным. Через шута король мог получать информацию, которую из этикета, а, зачастую и из страха, не могли сообщить ему другие.

В русском языке шут еще и эвфемизм черта. Черт иногда выступает в роли трикстера и не только в России. Глупого черта обманывают уже у Рабле. О рисунках Эффеля я уже говорил.

В русской литературе сразу же можно вспомнить чертей из пушкинской «Сказки о попе и его работнике Балде» и гоголевскую «Ночь перед рождеством».

                            

                                         *     *     *

 

Некоторые формы фольклора могут циклизоваться вокруг имени одного из героев.   Русские былины циклизовались вокруг киевского князя Владимира. Вокруг героя Мауи циклизуются мифы и сказки Полинезии.

Следующим этапом стала авторская переработка такого рода циклов в современное для автора литературное произведение.

В 1354 г. выходит «Декамерон» Дж. Боккаччо. Это еще не единое произведение, а рамочное обрамление отдельных новелл.

В 1532 г. начинает  выходить эпопея Ф. Рабле о Гаргантюа и Пантагрюэле. В этом произведении отдельные новеллы-анекдоты скомпонованы в единое целое. При этом некоторые герои-трикстеры уже несут в себе героическую функцию, например, монах брат  Жан Сокрушитель, защитивший виноградник своего аббатства от неприятеля.

 

В 1867 г. была опубликована книга Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель», основанная на множестве бродячих анекдотов про Эйленшпигеля – типичного трикстера. В романе трикстер превратился в Культурного героя.

 

То же самое произошло и с Ходжой Насреддином.

В 1939 г. в Советском Союзе вышла книга Л.В. Соловьева  «Возмутитель спокойствия» созданная на основании широко распространенных народных анекдотов о Ходже Насреддине. Ее автор во время Отечественной войны был военным корреспондентом. А в 1946 г. был арестован по обвинению в терроризме. Вторую часть «Очарованный принц» он сочинял уже в лагере. После его освобождения   в 1954 г обе части вышли одной книгой.

Интересно, что, если в первой части главным антагонистом-негодяем был богач, то во второй им стал кади  – неправедный судья.

 

Не претендуя на полноту своего обзора, я старался показать некоторые этапы эволюции темы трикстера от анекдота до романа.

 

                                         *     *     *

 

В 1923 г. вышел роман Д.А. Фурманова «Чапаев», в 1934 он был экранизирован. Герой романа и кинофильма был типичным Культурным героем, очищавшим среду обитания человека от всякой нечисти.

Показ фильма периодически возобновлялся и в кинотеатрах, и по телевидению.

 

В 1969 г. вышел роман Ю. Семенова «17 мгновений весны». В 1973 г. на телеэкраны вышел 12 сериями по 60 минут одноименный фильм. Главным героем и романа и кинокартины был советский разведчик Исаев, работавший в Германии под именем Штирлица. В сюжете Культурный герой проникал в иной мир, чтобы узнать там нечто важное для людей.

В 60-х – 80-х гг. прошлого века вся страна (бывший Советский Союз) наполнилась анекдотами о Чапаеве, а затем и о Штирлице. Оба выступали в качестве типичных трикстеров. Изложенная выше схема оказалась перевернутой.

Остроумная байка становится анекдотом не тогда, когда она кому-нибудь пришла в голову, и не тогда, когда он рассказал ее друзьям, а тогда, когда запускается «цепная реакция» ее пересказов. Это свидетельствует о том, что зерно упало на благодатную почву.

 

Привожу некоторые из этих анекдотов.

                      

                      

            О Чапаеве:

– Петька! Где Анка?

– С аппендицитом лежит.

– Аппендицита к стенке, Анку ко мне!

 

У Чапаева и его друзей кончились продукты. Пошли на разведку Петька и                                       Фурманов. Возвращается Петька. Приготовил мясо. А Фурманова все нет.

Едят они вдвоем с Чапаевым. Тот прислушивается и говорит: «Не нравится мене                           этот Фурманов». Петька отвечает: «А не нравиться, не ешь!»

 

Поехал Чапаев сдавать экзамены в военную академию. Возвращается. Петька                                 спрашивает: «Ну, как, Василий Иванович, все сдал?»

Тот отвечает: «Мочу сдал, кал сдал. На математике провалился!»

 

Поспорили Чапаев и Фурманов – можно ли обоср-ть потолок. Фурманов отказался.

Чапаев принес кирпич и доску. Доску положил на кирпич. На один конец наср-л.                         Потом топнул ногой по второму концу доски. Дерьмо взлетело и прилипло к                                 потолку. «Вот видишь, Петька!»

 

            Ситуации в этих анекдотах типично трикстерские. Последний же анекдот, прямо по Бахтину, переворачивает представление о высоком и низком.

 

                                         О Штирлице:

                        Мюллер – Штирлицу:

                        -Вы знаете, Штирлиц, у меня для вас две новости: плохая и

                        одна очень плохая. С какой начать?
                        - Ну, пожалуй, с плохой...
                        - Радистка Кэт все рассказала!
                        - А очень плохая новость?
                        - Рассказала не нам, а вашей жене!

           

Выпив рюмку водки, Штирлиц встал, подошел к окну и высморкался в занавеску.              Он знал, что сморкаться в занавески неприлично, но сегодня он хотел побыть                   самим собой.

 

Штирлиц склонился над картой Советского Союза, его рвало на Родину.

 

 

Штирлиц  шел по Берлину и увидел на стене надпись "Штирлиц - дурак".  

Он понял, что ему присвоено звание Героя  Советского Союза.

                                                                     

     К концу войны положение Германии стало плачевно, что даже

в рейхсканцелярии приходилось стоять в очереди  за колбасой.

     Однако   Штирлиц, вопреки всему, всегда брал без очереди. Гестаповцы                             возмущались  этим.  Они не знали, что Герои Советского Союза                    обслуживаются  вне очереди.

 

            Обычно советская пропаганда отождествляла Западный мир с Сатаной (Молох капитализма), а в каждом конкретном случае враг изображался развратными, глупыми и трусливыми.

            Но, поскольку задачей этого сериала была реабилитация КГБ, чей имидж был основательно подорван разоблачениями, сделанными на XX съезде, советскому разведчику противостояли отнюдь не глупые черти, изображенные Пушкиным в сказке о Балде. Врагов в этом случае показали иначе. На телеэкране фашистские офицеры были подтянутыми, дисциплинированными и умными.

            На таком фоне реальный советский офицер, с которым многие люди были знакомы не понаслышке, выглядел совсем по-другому. По сути дела, анекдотический Штирлиц это – обычный советский офицер 70-х годов.

            Девальвировались и награды. Бесконечные награждения Брежнева и его окружения, награды черт знает кому, всяческие чиновничьи привилегии вызывали у советских людей брезгливое возмущение.

            На этом фоне «культовый сериал привел к неожиданным последствиям. Оказалось, что, несмотря на цельную и продуманную систему социализации советских людей, что-то сломалось в передаче ценностей от поколения к поколению. Именно с этого фильма в молодежной среде появилось стремление подражать – сначала только внешне – фашистским офицерам. Не заставили себя ждать и первые нацистские молодежные группы»17.

Заведомый враг превратился в Культурного героя, а его противник – в трикстера.

 

Идея Мирового Коммунизма, порождавшая когда-то героев и обернувшаяся кровавым террором, после прекращения террора и его осуждения, оказалась обесцененной.

В трикстера превратился главный руководитель государства – Хрущев, а его посулы построить через 20 лет коммунизм напомнили советским гражданам анекдот о Ходже Насреддине, который обещал шаху через 20 лет научить своего ишака разговаривать. «За это время либо я помру, либо – шах, либо – ишак».

 

Смена идеологии во все времена означала разоблачение идолов прошлого.

Христианская церковь уравнивала языческих богов с бесами. После Октябрьской революции (в 20-х и 30-х гг. XX века) советская пропаганда пыталась превратить христианских святых в трикстеров.

Теперь наступила очередь советских символов. В этом случае десакрализация шла не сверху, а снизу.

Перестройка началась через 20 лет после появления анекдотов о Чапаеве, и через 5 лет после появления анекдотов о Штирлице.

 

«Богам Греции, которые были уже раз — в трагической форме — ранены в «Прикованном Прометее» Эсхилом, пришлось еще раз — в комической форме — умереть в беседах «Лукиана». Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым». К. Маркс.

 

 

Примечания.

1. Юнг К.Г.  О психологии образа трикстера. Комментарий к книге – Пол Радин.

«Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев». СПб. 1999. С.276,

. Новая толковая Библия в 12 томах. Л. 1990. Т.1. С. 275-276. 

2. Там же. С. 271.

3. Милетинский Е.М. Энц. Мифы народов мира.(МНМ.) Т. 2. Ст. «Культурный герой».

4. Там же.

5. Жан Эффель. Сотворение мира.

6. Милетинский. Поэтика мифа. М. 1995. С. 188.

7. Костюхин Е.А. Типы и формы  животного эпоса. М. 1987. с.129.

8. Юнг К.Г.  Там же. С. 284.

9. К. Леви-Строс.  Структурная антропология. М. 1985. С. 203.

10.Якимович А.К. Киноискусство.

11. Фрагменты ранних греческих философов. Часть 1. С. 242. Фрагм. 93.

12. БСЭ. т. 10. Инфантилизм.

13. Е.М. Милетинский. Поэтика мифа. С. 188.

14.  Юнг К.Г.  О психологии образа трикстера. С. 267.

15. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура. М. 1965.

16. Бахтин Михаил Михайлович. Википедия.

17. В. Воронков. В поисках России. Т. 1. С. 21. СПБ. 2008.

                                                                      

20.12.2009

 

**

 

  В. Ронкин. Российская антиутопия


           Эта работа («Российская антиутопия. Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин и другие». 1999) продолжает собой статью Валерия Ронкина «Город-сад». Эта последняя была опубликована в журнале «Звезда» (1994, ? 11).

 

     Утопия — это мечта о прекрасном, чаще всего идеальном, будущем. Нельзя отрицать, что наличие идеалов — условие абсолютно необходимое для прогресса. Но при этом нужно помнить, что попытки реализовать идеал немедленно и в полной мере, да еще по сомнительным рецептам, приводят к неожиданным для идеалистов и весьма печальным, мягко говоря, для всех остальных последств

     Иногда какие-то мечты, какие-то элементы утопий сбывались. Вспомним Пушкина:

     «Самовластительный злодей! / Тебя, твой трон я ненавижу, / Твою погибель, смерть детей / С жестокой радостию вижу».

      Это не только и, кажется, не столько про Наполеона. Через год: «Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья…». Сбылось. Внуки и правнуки Чернышевского в лагерях, в армии, в рабочих столовых хлебали баланду из той самой алюминиевой посуды, которая виделась во снах Веры Павловны.

    Илья Ильф в записных книжках размышлял: «С изобретением радио мыслилось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет».

***

     Антиутопия предупреждает о тех неожиданных результатах, к которым может привести осуществление утопии. Это жанр более рассудочный нежели утопия. Возникшая гораздо позже, антиутопия тоже имеет изрядную историю, достаточно указать на комедию Аристофана «Женщины в народном собрании».

     Поначалу она выступает в виде мрачных пророчеств. Таково пушкинское (зрелого Пушкина!): «Не приведи Бог видеть русский бунт бессмысленный и беспощадный!».

     Действительно, французская революция тоже была беспощадной, но не бессмысленной. Вообще европейские народные движения, даже те, которые терпели поражения, приводили к некоторым сдвигам в направлении Свободы, Равенства и Братства. Европейская мысль могла всякий раз находить все более плодотворный компромисс между элементами этой триады, противоречащими друг другу и, одновременно, невозможными один без другого.

     В России же каждая победа над бунтовщиками означала дальнейшее усиление бесправия населения и расширение власти бюрократии (исключение составила революция 1905 г.). Что касается победы бунтовщиков в 1917 г., то беспощадность ее меркнет перед бессмысленностью, откинувшей Россию назад на целую эпоху.

     Вернемся, однако, к прогнозам: «Настанет год, России черный год, / Когда царей корона упадет /… / В тот день явится мощный человек /… / И горе для тебя! — твой плач, твой стон / Ему тогда покажется смешон; / И будет все ужасно мрачно в нем, /Как плащ его с возвышенным челом» (Лермонтов). Это в 1830 г., а в 1907 г. другой русский поэт, А. Блок, продолжит эту же тему:

     «Все ли спокойно в народе? / Нет. Император убит. / Кто-то о новой свободе / На площадях говорит. / — Все ли готовы подняться? / — Нет. Каменеют и ждут. / Кто-то велел дожидаться; / Бродят и песни поют. / — Кто же поставлен у власти? / — Власти не хочет народ. / Дремлют гражданские страсти: / Слышно, что кто-то идет. / — Кто ж он, народный смиритель? / — Темен, и зол, и свиреп; / Инок у входа в обитель / Видел его и ослеп. / Он к неизведанным безднам / Гонит людей, как стада… / Посохом гонит железным… / — Боже! Бежим от суда».

     Через семь лет после «Предсказания» Лермонтов напишет иное: «Вы, жадною толпой стоящие у трона… и вы не смоете всей вашей черной кровью…». Да и Блок, спустя некоторое время, напишет знаменитую поэму «Двенадцать», в которой двенадцать апостолов, двенадцать солдатиков с уголовными замашками шествуют по Питеру под невидимым предводительством Христа: «Кипит в груди черная злоба, святая злоба…» (Выделено мною. — В. Р.). <…>

     Впрочем, пророчество Блока не так просто: «Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками. И будет пасти их жезлом железным». Это из Апокалипсиса (2; 26-27), и все сказанное — от имени Христа.

     Не обошел тему ненависти и Некрасов («Песня Еремушке»):

«Необузданную, дикую / К угнетателям вражду / И доверенность великую / К бескорыстному труду. / С этой ненавистью правою, / С этой верою святой / Над неправдою лукавою / Грянешь Божию грозой». И тогда-то: «Вдруг проснулося / И заплакало дитя». Устами младенца глаголет истина… Некрасов-поэт оказался сильнее Некрасова-публициста.

     Либеральная интеллигенция металась между неприятием царизма и страхом перед народом — справедливо утверждали советские историки. Интеллигенцию не устраивала некрасовская дилемма: либо — «ниже тоненькой былиночки надо голову клонить», либо — необузданная, дикая ненависть. Будущее показало, что страх этот был не лишен оснований.

***

     У Салтыкова-Щедрина «народный смиритель», он же по совместительству и народный вождь, лишен романтических атрибутов: «Он был ужасен; но сверх того он был краток и с изумительной ограниченностью соединял непреклонность почти граничащую с идиотством» — это Уг-рюм-Бурчеев, градоначальник города Глупова, «простой, изнуренный шпицрутенами прохвост», сделавший замечательную карьеру. «Обыкновенно противу идиотов принимают известные меры… Но меры эти почтивсегда касаются простых идиотов; когда же придатком к идиотству является  властность, то дело ограждения общества значительно усложняется».

     Идиот этот появляется в Глупове вне исторического времени, мы узнаем только, что «тогда еще ничего не было достоверно известно ни о коммунистах, ни о социалистах, ни о так называемых нивелляторах. Тем не менее нивелляторство существовало, и притом в самых обширных размерах. Были нивелляторы «хождения в струне», нивелляторы «бараньего рога», нивелляторы «ежевых рукавиц».

     «Историю одного города» можно цитировать всю. Замечу, что маршал Тухачевский, лейтенант Солженицын или герой его, колхозник Иван Денисович не были равны ни в чем, равенство было им обеспечено только системой «бараньего рога» и «ежевых рукавиц».

     Поразительны некоторые детали: «Праздников два: один весною, немедленно после таяния снегов, называется «Праздником Неуклонности» и служит приготовлением к предстоящим бедствиям; другой — осенью, называется «Праздником Предержащих Властей» и посвящается воспоминаниям о бедствиях, уже испытанных. От будней эти праздники отличаются только усиленным упражнением в маршировке».

     После работы и краткого отдыха, состоящего в маршировке, люди отправляются спать. «Ночью над Непреклонском (так переименован Глу-пов) витает дух Угрюм-Бурчеева и зорко стережет обывательский сон… Ни Бога, ни идолов — ничего…».

     Угрюм-Бурчеев был не первый преобразователь Глупова. Ранее городом правил Бородавкин, который вел войны за просвещение. «Бородав-кин был утопист, и что если б он пожил подольше, то наверное бы кончил тем, что или был бы сослан за вольномыслие в Сибирь или выстроил бы в Глупове фаланстер».

     Это замечание Щедрина наводит на размышления о том, что автор, говоря его же словами, не только скорбел о бедствиях уже испытанных Россией, но и приготовлялся к бедствиям будущим. Очевидно, что к этому времени Михаил Евграфович успел познакомиться с нечаевскими теориями, которые Маркс и Энгельс называли казарменным коммунизмом.

     К слову сказать, в своих воспоминаниях о Ленине Бонч-Бруевич (Берлин, 1927 г.) рассказывает: «Ильич говорил, что буржуазия оклеветала Нечаева. У него есть много дельного». В полном собрании сочинений Нечаев вообще не упомянут, хотя он был знаковой фигурой российского революционного движения, причем люди самых различных политических убеждений относились к нему одинаково отрицательно. Похвалу Нечаеву Ленин мог позволить себе только в частном разговоре, а говорить о нем плохое, очевидно, не хотел.

     После 1870 года размышления о фаланстерах не сходят со страниц Щедрина. Вот чиновник Феденька Козелков провозглашает: «Социализм наша национальная подоплека… На днях я разговорился с каким-то «волосатым» насчет этого… самоуправления… такие мысли, что со  временем я их непременно в какую-нибудь бумагу помещу» («Итоги»). «Самоуправление и самоуправство по его (станового) мнению одно и то же», — но это уже Н. С. Лесков («Житие одной бабы»).

     Другой щедринский персонаж, служащий в департаменте «любознательных производств… будучи рассматриваем отдельно от вицмундира, — радикал, который в свободное от исполнения возлагаемых на него поручений время пишет обширное сочинение под названием «Похвала Робеспьеру» («Итоги»). «Вчерашний охранитель делается сегодняшним потрясате-лем» («Пошехонские рассказы»).

     Щедрин любил издеваться над проектами ретроградов: «Главная задача Академии наук есть научение, каким образом в исполнении начальственных предписаний быть исправным. Некоторые науки временно прекращать, а если не заметит раскаяния, то отменять навсегда» («Дневник провинциала»). Откуда это Щедрин мог знать о судьбе генетики, кибернетики, социологии?

     «Можно при некотором умении таким образом устроить, что другие-то будут на самом деле облизываться, глядя как ты куски заглатываешь, а между тем будут думать, что и они куски глотают» («Дневник провинциала»). Добавлю — и еще петь при этом: «За столом никто у нас не лишний!».

     Позволю себе прервать цитирование Щедрина и вспомнить «Проект о введении единомыслия в России», написанный Козьмой Прутковым (Вл. Жемчужниковым):

     «Целесообразнейшим для сего средством было бы утверждение такого официального повременного издания, которое давало бы руководитель-ные взгляды на каждый предмет. Этот правительственный орган, будучи поддержан достаточным полицейским и административным содействием властей, был бы для общественного мнения необходимою и надежною звездою, маяком, вехою… Установилось бы одно господствующее мнение по всем событиям и вопросам… Можно даже ручаться, что каждый, желая спокойствия своим детям и родственникам, будет и им внушать уважение к «господствующему» мнению, и, таким образом, благодетельные последствия предлагаемой меры отразятся не только на современниках, но даже на самом отдаленном потомстве».

     Возвращаюсь к Щедрину. Проект чиновника Толстолобова: «Членам комиссий для исследования благонадежности предоставить: а) определять степень благонадежности обывателей; б) делать обыски, выемки и облавы и вообще испытывать; в) удалять вредных и неблагонадежных людей, преимущественно избирая для поселения места необитаемые и ближайшие к Ледовитому Океану. В вознаграждение трудов положить сим лицам приличное и вполне обеспечивающее их содержание» («Дневник провинциала»).

     Об этом же персонаже Щедрин сообщает: «Да, он ни перед чем не остановится, этот жестоковыйный человек! Он покроет мир фаланстерами, он разрежет грош на миллион равных частей, он засеет все поля персидской ромашкой! И при этом будет, как вихрь, летать из края в край, возглашая: га-га-га! го-го-го! Сколько он перековеркает, сколько людей перекалечит, сколько  добра погадит, покамест сам, наконец, попадет под суд! А вместо него другой придет и начнет перековерканное расковерки-вать и опять возглашать: га-га-га! го-го-го! Ведь были же картофельные войны, были попытки фаланстеров в форме военных поселений, были импровизированные, декорационные селения, дороги, города?» («Помпадуры и помпадурши»).

     Император Александр I, споря с противниками военных поселений (были же тогда противники!), заявил: «Военные поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Чудова до Санкт-Петербурга».

     Любопытные могут подробнее узнать о судьбе российских фаланстеров в энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Я же вернусь к Щедрину: «Аракчеев был в том отношении незабвенен, что подготовлял народ к восприятию коммунизма; шпицрутены же предполагались не как окончательный modus vivendi, а как благовременное и целесообразное подспорье» («Письма к тетеньке»). Те, кто помнит сталинскую пропаганду, узнают так называемую «диктатуру пролетариата».

     Что император! Умный, либеральный Петрашевский начал строить своим крепостным, не спросясь их желания, фаланстер. Недостроенное здание фаланстера крестьяне однажды но подожгли.

     «Чего стоит мысль, что обыватель есть не что иное, как административный объект, все притязания которого могут быть разом рассечены тремя словами: не твое дело!» («Помпадуры и помпадурши»). <…> «Обывателя сначала надо скрутить, — говорили тогдашние генералы, — потом в бараний рог согнуть, а наконец, в отделку ежевой рукавицей пригладить. И когда он вышколится, тогда уж само собой постепенно отдышится и процветет». Таким образом и стал действовать ретивый начальник из одноименной сказки. Мечтал он, как вверенный ему край остепенится до того, что превратится в каторгу!

     «Каторга, то есть общежитие, в котором обыватели не в свое дело не суются, пороху не выдумывают, передовых статей не пишут, а живут и степенно блаженствуют. В будни работу работают, в праздники — за начальство Богу молят. И оттого у них все как по маслу идет… А он, ретивый начальник, только смотрит да радуется; бабам по платку дарит, мужикам — по красному кушаку». «Вот какова моя каторга! — говорит, — вот зачем я науки истреблял, людей калечил, город огнем палил! Теперь понимаете?» — «Как не понимать — понимаем».

     В щедринской антиутопии слова «фаланстер», «коммунизм» и «каторга» становятся синонимами. Для того, чтобы устроить настоящую каторгу, — не обойтись без «мерзавцев».

     «И ответили «мерзавцы» единогласно: «Дотоле по нашему мнению настоящего вреда не будет, доколе наша программа вся, во всех частях выполнена не будет. А программа наша вот какова. Чтобы мы мерзавцы говорили, а прочие, чтобы молчали. Чтобы наши, мерзавцев, затеи  и предложения принимались немедленно, а прочих желания, чтобы оставлялись без рассмотрения. Чтобы нам, мерзавцам, жить было повадно, а прочим всем, чтобы ни дна, ни покрышки не было. Чтобы нас, мерзавцев, содержали в неженьи, а прочих всех — в кандалах. Чтобы нами, мерзавцами, сделанный вред за пользу считался, а прочими всеми, если и польза была принесена, то таковая за вред бы считалась. Чтобы о нас, о мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, мерзавцы, о ком вздумаем, что хотим, то и лаем».

     Как мог писатель загодя предсказать принципы, согласно которым коммунисты 70 лет управляли гигантской страной и от которых не отказываются до сих пор?!

***

     Салтыков-Щедрин не был ни экстрасенсом, ни астрологом. Он был человеком хорошо знавшим Россию.

     «Нас стращают именами Кабе и Фурье, нам представляют пугало в виде фаланстера, а мы спокон веку живем в фаланстере и даже не чувствуем этого! Не чувствуем потому, что к фаланстеру Фурье надо пройти через множество разнообразных общественных комбинаций, составляющих принадлежность периода цивилизации (капитализма по Марксу), а наш фаланстер сам подкрался к нам помимо всяких комбинаций и, следовательно, достался, так сказать, даром без всякой цивилизации» («Итоги»).

     «Многие восстают на принцип чистой творческой администрации за то, что она стремится проникнуть все жизненные силы государства, — говорит один из персонажей. — Оглянитесь кругом себя — все, что вы видите, все это плоды администрации: областные учреждения — плод администрации, община — плод администрации, торговля — плод администрации, фабричная промышленность — плод администрации» («Губернские очерки. Озорники»). Это написано в 1857 г., когда С. Г. Нечаеву еще не было и десяти лет.

     «Озорниками», «шалунами» Щедрин называл тех, в ком «есть завидная способность жить шутя, администрировать забавляя, делать хорошенькие гадости и как можно меньше думать о том, что из этого выйдет».

     Шалунов он делил на естественных и искусственных: «Естественный шалун всегда сын известных родителей, всегда достаточно обеспечен или, по крайней мере, имеет возможность делать долги, не заботясь об уплате их… Искусственный шалун… не знает своих родителей или стыдится их; средства к жизни имеет ограниченные и всю надежду полагает на самого себя, на свои способности. В применении к ним даже название шалунов не точно; гораздо приличнее называть их мерзавцами (это название и всплывет в «Сказке о ретивом начальнике» — В. Р.) … Эти шалуны, как естественные, так и искусственные, — народ покладистый, скажи им: «Пойди и напиши доклад о высылке отца твоего в Туруханский край» — они пойдут и напишут; скажите: «делайся публицистом» — сделаются публицистами. Это целая проклятая система, целая каста, в которой трепещет и бьется один принцип — это неимение никаких принципов…» («Наша общественная жизнь»).

     Один такой «выходец из народа» описан А. И. Герценом в «Былом и думах», это вятский губернатор Тюфяев. «Тюфяев родился в Тобольске. Отец его чуть ли не был сослан и принадлежал к беднейшим мещанам. Лет тринадцати молодой Тюфяев пристал к ватаге бродячих комедиантов, которые слоняются с ярмарки на ярмарку. Он с ними дошел от Тобольска до польских губерний. Там его арестовали, как бродягу, отправили пешком при партии арестантов в Тобольск».

     Мальчику далась грамотность и он стал наниматься писцом. Проезжему ревизору кто-то рекомендовал Тюфяева. Ревизор был им доволен и предложил ему ехать с ним в Петербург. Через 11 лет он уже заведует экспедицией в канцелярии Аракчеева, который и дал ему пост губернатора.

     «Тюфяев был восточный сатрап, но только деятельный, беспокойный, во все мешавшийся, вечно занятый. Тюфяев был бы свирепым комиссаром Конвента в 94 году. Развратный по жизни, грубый по натуре, не терпящий никакого возражения… Он не брал взяток, хотя состояние себе-таки составил… Отправляя чиновника на следствие… говорил ему: откроется то-то и то-то, и горе было бы чиновнику, если бы открылось что-нибудь другое». Одного бедного чиновника, рискнувшего жаловаться, Тюфяев усадил в сумасшедший дом. Домашний врач чиновника потребовал его переосвидетельствования, но тот умер не дождавшись назначенного дня.

     Другой «выходец» изображен Щедриным в «Губернских очерках». Порфирий Петрович, сын сельского пономаря. «Известно, что в древние времена по селам и весям нашего обширного отечества разъезжали благородные гении, которые замечали природные способности мальчиков и, по влечению своих добрых сердец, усердно занимались устройством судеб их. На этот раз благодетель обратил внимание не столько на острого мальчика, сколько на его маменьку».

     Шантажом и предательством этот «искусственный шалун» обеспечил себе карьеру, состояние и место в обществе, как «человек, казенных денег не расточающий, свои берегущий, чужих не желающий».

     Надо сказать, что литературный персонаж все-таки меркнет перед лицом историческим.

     Через десять лет после «Губернских очерков» имя «Порфирий Петрович» появится в романе Достоевского «Преступление и наказание». Не уверен, что у Щедрина, но у Достоевского имя это несомненно значащее. Порфирий (красный) Петрович (Петр, с одной стороны, основатель Римской церкви, с другой, первый император России — обоих Федор Михайлович не любил) противостоит в романе Родиону (розовому) Романовичу (римскому) Рас-кольникову. Очевидно, чиновник казался писателю страшнее преступника!

***

     «Ликующие холопы, осознавшие себя силою» («В среде умеренности») являются как бы прослойкой между властью и массами. И, надо сказать, они достаточно репрезентативно представляют породившие их низы. Этого Щедрин не скрывал ни от себя, ни от нас.

      «Глуповец имел совесть покладистую и готов был на всякий подвиг, лишь бы инициатива подвига исходила от лица, могущего дать на водку… Он подлец и поэтому убежден, что всякий, кто имеет силу, имеет ее для того, чтобы бить. Сплетнею и клеветой занимался Глупов еще до ошпаривания» («Сатира в прозе. Клевета»). Под «ошпариванием» Щедрин имел в виду крах крепостного права, мы с одинаковым успехом можем указывать на октябрь 1917 года или сегодняшний день.

     «Мы просты? Мы, у которых сложилась пословица «простота хуже воровства»? Не верю!.. Поступить с выгодою для себя и в ущерб другому, самый факт неиспользования этой возможностью считается у нас глупостью… Вас надули при покупке, вы дались в обман не потому, что были глупы, а потому, что вам в ум не приходило, чтобы в стране, снабженной полицией, мошенничество было одною из форм общежития… Им мало отнять у «разини», им нужно сократить «разиню». Ненависть к «дураку» возводится почти на степень политического и государственного принципа» («Благонамеренные речи»). Когда это писано? О чем? Не о денежных ли пирамидах?

     Так поступают обыватели друг с другом при наличии полиции. «Анархия началась с того, что глуповцы собрались вокруг колокольни и сбросили с раската двух граждан: Степку да Ивашку. Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де-Сан-Кюлот и, перебив там стекла, последовали к реке. Тут утопили еще двух граждан: Порфишку да другого Ивашку, и, ничего не доспев, разошлись по домам». На следующий день «пятый Ивашка стоял ни жив, ни мертв перед раскатом» — его собирались топить: «Зачем галдит? Галдеть разве велено?».

     Появление воинской силы кардинально меняет ситуацию. Ходока по крестьянским нуждам одевают в кандалы: «Небось, Евсеич, небось! — раздавалось кругом, — с правдой тебе везде будет жить хорошо!»… «Стрельцы помялись; неладно им показалось выдавать того, кто в горькие минуты жизни был их утешителем; однако, после минутного колебания, решились исполнить и это требование начальства. «Выходи, Федька! небось! выходи!» — раздавалось в толпе» («История одного города»).

     Щедрин, конечно, утрирует, но, очевидно, не слишком. Иначе откуда такое недоверие граждан друг к другу?

     «О всяких коллективных оборонах против всевозможных современных зол, идущих на деревню, не могло быть и речи. «Захотели с нашим народом! Неужто наш народ присогласишь? Неужто он понимает?». Это уже не Щедрин, это Г. Успенский («Иван Ермолаевич»). Такую же аргументацию я услышал через сто с лишним лет, когда во время перестройки предлагал рабочим организовать на заводе независимый профсоюз: «Разве с нашим народом…».

     Вспомним чеховского «злоумышленника», снимавшего гайки, крепящие рельсы, для грузил. Когда в 60-х годах XX века возникла мода на цветомузыку, более образованные, чем чеховский мужик, добры молодцы начали воровать светофильтры железнодорожной сигнализации. Это не простота, а  равнодушие к судьбам и жизням других и ко всему на свете, кроме сиюминутного своего интереса.

     Отсюда страх перед всякой личной инициативой и самодеятельностью. Поэтому «одни смешивают государство с отечеством, другие — с законом, третьи — с казною, четвертые — громадное большинство — с начальством» («Благонамеренные речи»).

     «Почему, однако, уничтожить, вычеркнуть, воспретить, а не расширить, создать, разрешить? Тайна этого обстоятельства опять-таки заключается в страстном желании «жить», в представлении, которое с этим словом соединено, и неимении других средств удовлетворить этому представлению, кроме тех, которые завещаны нам преданием» («Дневник провинциала»).

     «Мы, русские, всегда оказываемся бессильными, когда нужно будет указать на действительно больное место. Но зато никто лучше нас не плавал в океане, так называемых, общих мероприятий… плыви куда хочешь — нигде пути не заказаны, бей направо, бей налево — авось и подвернется виноватый — мозгов не утруждаешь, а между тем, воотчию видишь, как в сердцах водворяется спасительный страх» («Круглый год»).

     «Неужели русская культура не выработала в себе никакого жизненного факта, кроме бесшабашного гвалта, на дне которого лежат три целковых, никакого жизненного требования, кроме дикой потребности, пользуясь всяким удобным случаем, чтобы кому-нибудь зажать рот, перервать горло, согнуть в бараний рог?.. Почему у нас всякое бедствие словно шабаш какой-то в российских сердцах производит? Вся мразь, все отпетое вдруг оживает и принимается старые счеты сводить. О здравом смысле, о свободе суждения — нет и в помине. На всех языках угроза, во всех взглядах — намерение горло перекусить» («В среде умеренности и аккуратности»).

     «Я бы его, каналью, в бараний рог согнул! — говорит один. Этого человека четвертовать мало! — восклицает другой. На необитаемый остров — пускай там морошку собирает! — вопиет третий. Не думайте, что это были приговоры какого-то жестокого, но всеми признанного судилища; это приговоры простых охочих русских людей. Они себе гуляючи по улицам и мимоходом ввертывают в свою безазбучную речь словечко о четвертовании» («Господа ташкентцы»).

***

     «Однажды маленький глупый кротенок вылез из сырой, тесной и темной норы и узнал,что наверху греет солнышко, дуют теплые ветерочки, поют птички. Однако мать велела ему возвращаться в нору. — «Но почему же, маменька?» — «А потому, что это твое отечество!»

     Узнаете анекдот 70-х годов, да не прошлого, а нашего века? Оказывается у сей притчи столетняя борода — это из очерка Щедрина «Испорченные дети».1

     Щедрин хотел жить не в затхлой норе, а там, где светит солнце и поют птицы. Не покидать Россию, а сделать ее другой: «Господа, я действительно русский, но я из тех русских, которые очень хорошо понимают, что русские — кадеты европейской цивилизации» («Культурные люди»).

Был он не одинок. Ал. К. Толстой писал примерно в это же время:

     «И землю единый из вас соберет / Но сам же над ней станет ханом! / И в тереме будет сидеть он своем, / Подобен кумиру средь храма, / И будет он спины вам бить батожьем, / А вы ему стукать да стукать челом — / Ой, срама, ой, горькая срама! / … / И с честной поссоритесь вы стариной. / И предкам великим на сором. / Не слушая голоса крови родной, / Вы скажете: «Станем к варягам спиной, / Лицом повернемся к обдорам!» («Змей Тугарин»).

      А еще раньше на эту же тему писал Пушкин: «Что надо было сказать и что Вы сказали, это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо; что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью, правом и истиной, ко всему, что не является необходимостью. Это циничное презрение к мысли и к достоинству человека. Надо бы прибавить (не в качестве уступки, но как правду), что правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать во сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания» (Черновик письма к Чаадаеву. Октябрь 1836 г.).

     Правительство хотя бы было воспитано в европейской культуре, у «мерзавцев» и этого не было. То, что в России правительство было «единственным европейцем», показала сталинская диктатура — мало кто заметил, что она была в тысячу раз хуже николаевского самодержавия. Снятие Хрущева, через сорок лет приоткрывшего форточку в Европу и поставившего памятник Марксу, а не Аракчееву и не Нечаеву, «широкие слои населения» встретили с радостным улюлюканьем.

     Основная масса народа предпочла жить в норе или в «Загоне», как назвал свою статью Н. С. Лесков. Эпиграфом он взял несколько перефразированные слова из апостола Павла (2 Фес.11; 10-11): «За ослушание истине будут верить лжи и заблуждениям». Начинается «Загон» так: «В конце сентября 1893 г. на заседании содействия русской промышленности и торговли один оратор прямо заявил, что Россия должна обособиться, забыть существование других западноевропейских государств, отделиться от них китайскою стеной». Приведя многочисленные примеры антиевропеизма от государя до крестьян, Лесков итожит: «С внешней стороны разные беспокойные люди старались проламывать к нам ходы и щелочки и образовывали трещины, в которые в загон скользили лучи света. Лучи кое-что освещали и то, что можно было рассмотреть, было ужасным. Явилась забота о том, чтобы забить трещины, через которые к нам проникал свет. Оттуда пробивали, а отсюда затыкали хламом». Великий вождь и учитель решил вопрос кардинально — хлам заменил железным занавесом.

      «Кадетам европейской цивилизации» противостояли и противостоят «ташкентцы». «Что такое ташкентцы? Всякий, кто в физиономии своего ближнего видит не образ Божий, а ток, на котором можно все время молотить кулаками, есть ташкентец; всякий, кто, не стесняясь, швыряется своим ближним, как неодушевленной вещью, кто видит в нем лишь материал, на котором можно удовлетворять всевозможным проказливым движениям, есть ташкентец» («Господа ташкентцы»).

***

     Есть у А. Твардовского стихотворение «Ленин и печник»: ночью ворвались в избу печника люди в кожаных куртках и увезли неизвестно куда. Оказалось — печь у Ильича дымила. Починил печку, попил чаю с вождем печник и вернулся домой. Либеральнейший Твардовский написал это в укор Сталину.

     А вот как описывает подобную ситуацию Щедрин: «Поэты много пишут об орлах и всегда с похвалой… Так что ежели, например, хотят воспеть в стихах городового, то непременно сравнивают его с орлом. Подобно орлу, говорят, городовой бляха N такой-то высмотрел, выхватил и, выслушав, — простил… Я сам долго этим панегерикам верил. Выхватил… простил! Кого простил? — мышь!! Но однажды меня осенила мысль: с чего, однако, орел простил мышь? Бежала она по своему делу через дорогу, а он увидел, налетел, скомкал и… простил! Почему он «простил» мышь, а не она «простила» его? Дальше больше… Вижу тут что-то неблагополучно. Во-первых, не затем орел мышей ловит, чтобы их прощать. Во-вторых, ежели и допустить, что орел «простил» мышь, то право было бы лучше, если бы он вообще ею не интересовался» («Орел-меценат»).

     Один из щедринских «героев», проповедовавший «ненависть к сильным и презрение к слабым», именовался Беркутов («Пошехонские рассказы»). Для неосведомленных замечу, что излюбленным эпитетом Сталина было — «горный орел». Вот ведь до чего мы дожили — поэт XX века восхищался тем, что возмущало писателя века XIX!

     Вспомните «Сон Попова» Ал. К. Толстого и сравните с историей, рассказанной Солженицыным: женщине приснился эротический сон, в котором фигурировал Буденный. Утром она рассказала его соседям по коммуналке, а вечером была арестована и получила 10 лет за «неприличные сны о членах правительства»!

     Щедрин, Жемчужников изгалялись, гиперболизировали. Не пройдет и полвека, как «Проект о введении единомыслия в России» или «Сказка о ретивом начальнике» стали реальностью. А «Проект о расстрелянии», в котором говорилось: «А потому полагается небесполезным подвергнуть расстрелянию нижеследующих лиц. Первое, всех несогласно мыслящих. Второе, всех, в поведении коих замечается скрытность и отсутствие чистосердечия. Третье, всех, кто угрюмым очертанием лица огорчают сердца благонамеренных обывателей. Четвертое, зубоскалов и газетчиков» («Дневник провинциала»), — будет осуществлен буквально.

     Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!

     «Нигде не боятся так натурально, свободно, почти художественно. Но всего хуже, свойственный нам, русским, страх вовсе не принадлежит к числу так называемых спасительных. Если видишь себя на краю пропасти, то остановись и жди, пока ведомство путей сообщения не устроит здесь безопасного спуска, если нужно тебе переправиться через реку, уведомь о своей нужде земскую управу и ожидай пока она устроит мост. Ежели встретишь человека, который будет приглашать тебя в страну утопий, то жди покуда не будет выдана подорожная. К сожалению, не таков общеупотребительный русский страх. Увы! Под гнетом его мы порем горячку и мечемся. И вследствие этого не только не останавливаемся на краю пропасти, но чаще всего стремглав летим на дно оной» («Круглый год»).

     Вот так, по дороге в страну утопий, мы однажды и сорвались в пропасть.

***

     Наше время «мерзавцы», несколько потесненные от власти, сравнивают со смутным временем лжедимитриев. На мой взгляд, удачнее сравнить его с эпохой, наступившей после отмены крепостного права. Тогда надежды сороковых годов сменились восторгом начала шестидесятых, после чего наступили разочарование и растерянность.

     Оказывается, Щедрин довольно близко описал и эту ситуацию:

     «Какой вопрос прежде всего занял умы сеятелей? Вопрос о снабжении друг друга фондами. Мне тысячу, тебе тысячу — вот первый вопль, первое движение. Спрашивается: когда и какой бюрократ имел что-нибудь сказать против этого? Когда и какой бюрократ не изнывал при мысли о лишней тысяче? Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать? Никакой и никогда» («Новый нарцисс». 1868 г.).

     Соответственно рассуждает и купечество: «Видно, у вас и насчет отечества-то… не шибко-таки любят!» — «Как не любить! Любят, коли другого не предвидится… Только, вот ежели сапоги или полушубки ставить… это уж шабаш!» («Благонамеренные речи». 1873 г.).

     Разговор о том, что «рушится» сапожный промысел (там же): «Всему виной аршавский сапог!» — «Почему же варшавский сапог вашему дорогу перебил, а не ваш варшавскому?» — «Известно, от начальства поддержки нет». — «А вы бы не фальшивили. По чести бы делали». — «У нас колесо не нами заведено. А надо аршавский сапог запретить!». Там же: «Изречение: не пойман — не вор, как замена гражданского кодекса».

     1879 г. («Убежище Монрепо»): «Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы «рохлей», «ротозеев» и «дураков».

     Через 6 лет те же размышления: «Русский «чумазый» перенял от своего западного собрата его алчность и жалкую страсть к внешним отличиям, но не усвоил себе ни его подготовки, ни его трудолюбия («Мелочи жизни»).

      1883 г. («Пошехонские рассказы»): «Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства. Во всех странах банки для оплодотворения основываются, а у нас сверх того и для воровства».

     Прошло почти полвека, пока внуки Деруновых и Разуваевых приобрели европейское образование и начали вести дело так, что «аршавский» сапог перестал их пугать. И все-таки Россия сорвалась в пропасть…

   …Неужели ветер возвращается на круги своя? Неужели нам снова предстоит «Народная воля», возможно на этот раз — под колченогой свастикой? Октябрьский переворот? Очередной Угрюм-Бурчеев?

***

     Что делать мне? Что делать каждому из нас? Что делать всем нам, «кадетам европейской цивилизации»?

     …Не путать отечество с начальством. Не обольщаться очередным «мерзавцем», который обещает мочить врагов в сортире. Не подавать руки проходимцам.

     Видеть в физиономии своего ближнего лик Божий, а не ток, для молочения кулаками, даже если это физиономия «кавказской национальности». Твердо считать воровство хуже простоты.

     А там поднять военно-морской сигнал: «делай, как я!»… Спасем ли мы таким образом себя и других? Делай, как должен, и будь, что будет.

В.Ронкин, 24.10.99

 

 

***

 

        Гостевая

 



 sundry, все права защищены.  

ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS